В самую лучшую весеннюю пору союзный греческий флот собрался в Пирее, в порту Афин. Туда отправлялись отряды воинов со всех концов Эллады, под предводительством своих полемархов, - главные силы выдвинули самые могущественные полисы, Афины, Фивы и Спарта, забывшие ради такого великого дела о своем вечном соперничестве. К основным силам присоединялись остальные. Коринф прислал отряд, хотя и не такой значительный. Спартанцев, помимо жителей их предгорий, поддержали насельники соседних городов - фокейцы и локры. Большинство мелких племен прислали воинов под конец; этих крепких, неприхотливых и независимых уроженцев Пелопоннеса часто сопровождали их жены и любовницы, а за обозами увязалось множество торговцев, спешивших предложить воинам свой товар.
Эльпида вместе с другими женщинами отправилась проводить Никострата; хотя он беспокоился, как бы ее не толкнули и не обидели в сутолоке.
- Со мной ничего не случится - а я должна увидеть, как ты отплываешь вместе с товарищами, только тогда моя душа будет спокойна! - сказала жена.
Их маленькая семья отделилась от спартанцев, вместе с которыми Никострат пришел в Пирей, и они торопились высказать друг другу на прощание самое главное. Самое главное в двух словах!.. Никогда еще краткость и скупость речей, к которой Никострат был приучен всем воспитанием, не мешала ему так, как сейчас…
Но у Эльпиды тоже слова находились с трудом. Одной рукой она обняла Никострата за шею.
- Для спартанки самое главное - чтобы ее муж или возлюбленный вернулся с победой… Тех из мужей, кто проявит даже небольшую слабость, женщины Лакедемона поднимают на смех и позорят… Но ты знаешь, что важнее всего для меня и для других женщин, не обладающих таким выдающимся мужеством!
- Чтобы я вернулся к тебе, - тихо ответил Никострат. Он обнял жену, стараясь не оцарапать своими доспехами: щит и копье его держал оруженосец-периэк. - Но вернуться я могу только с победой, ты знаешь!
Несколько мгновений они стояли прижавшись друг к другу; но вокруг были люди, и не годилось давать волю чувствам у всех на виду. Особенно у спартанцев. Эльпида первой отстранилась от мужа и подняла на него мокрые глаза.
- Не хочу расплакаться… Скажи еще что-нибудь на прощание своему сыну, и довольно.
Никострат, немного удивленный ее просьбой, повернулся к мальчику, которого Эльпида пожелала взять с собой - несмотря на все трудности, которые должны были ждать увечного ребенка во время путешествия из Фив в Афины. Никострат потому только уступил жене, что знал, как она любила Питфея. Уступил, несмотря на то, что теперь все воины Никострата видели, какой сын рос у их полемарха.
“Быть может, лучше им сейчас увидеть, - меньше будут унижать его, когда он начнет гулять один, без матери… Хотя унижений такому ребенку не избежать”.
Никострат словно бы увидел сына по-настоящему впервые за долгое время - и осознал, что Питфея, с его умными голубыми глазами и каштановыми волосами, можно даже назвать красивым; он был хорош всем, кроме одного. За первые полгода левая ножка еще больше отстала в росте и даже начала сохнуть, пока Питфей не начал упражнять ее; и, увидев безобразную походку мальчика, с непривычки не получалось замечать ничто другое. Ни приятное лицо, ни пропорциональное сложение, ни живой ум. А ведь многие, очень многие судят о людях только по первому взгляду!
Некоторое время назад Питфей начал осваивать палку, которая немного сглаживала его недостаток, - если не думать о том, что малыша с палкой будут задирать все кому не лень. Сейчас подпорка осталась дома, а Питфея придерживала за плечики Корина, которая смотрела на хозяина серьезно и с грустным укором.
Конечно, давняя и верная служанка Эльпиды не забыла, как в ночь рождения первенца Никострат хотел убить своего сына по закону Спарты - убить прежде, чем ребенку нарекли имя. А посмотрев в такие же серьезные укоряющие глаза Питфея, Никострат подумал, что мальчик и сам этого не забыл… Молодой воин шагнул к нему.
- Я тебя породил… и я оставил тебе жизнь. Сейчас я не жалею об этом, - сказал спартанец сыну после долгого молчания. - Я желаю тебе всего добра, которое ты можешь получить в этом мире.
Наклонившись, он поцеловал Питфея в лоб. Никострат не стал признаваться этому ребенку в любви, которой не испытывал.
Снова обернувшись к жене, спартанец увидел в ее глазах почти такое же выражение, как в ту ужасную для нее ночь. Как жена своего мужа она любила его, а как мать Питфея - порою ненавидела. Руки ее опять оберегающим жестом обнимали живот, пока незаметный под одеждами.
И нельзя было уже ничего сказать, чтобы не сделать хуже…
