Собеседник ничего не заметил, но Аластор стал слушать его внимательнее.
– А знаешь что? Если ты отнял у меня работу, почему бы мне не увести твою жену?
– Забавная идея, – егерь повернулся к нему, сверкнув моноклем в свете полумесяца. – И как же ты намерен воплотить её в жизнь?
– Очень просто, господин клоун. Здесь нет стен, и я расквашу твою улыбающуюся рожу так, что ты у меня все зубы выплюнешь. А потом пойду к твоей жене.
– Помнится, я предупреждал, что случится, если ты попытаешься ещё раз меня ударить, – тон Ала был будничным, и Чарли понимала, что сейчас за главного его демоническая сторона, прикрывающая основную часть личности. – А я, знаешь ли, человек слова. Ты действительно хочешь лишиться рук?
– Скоро ты уже не будешь выговаривать слова, – Билл затягивал повязку на покалеченной конечности, судя по всему, рассчитывая на вес гипса.
– У меня одна просьба, прежде чем ты на меня нападёшь.
– Какая?
Аластор огляделся:
– Собственно, уже никакой. Я не хотел, чтобы Джой разбудили твои вопли, она беременна и ей нужно высыпаться.
– «Мои» вопли?
– Да, твои. Тебе не победить, – будущий Радиодемон встал поудобнее. – Но ты всё ещё можешь передумать, и тогда я покажу тебе дорогу обратно, однако ты поклянёшься, что больше сюда не сунешься.
– Ха-ха! Неужели ты думал, меня напугают твои пустые угрозы?
– Эх, – покачал головой Ал, – как я и предполагал, ты меня не послушаешь. Тогда вот он я. Это твой последний удар, сделай так, чтобы он удался на славу.
– Захлопнись, ты, недомерок!! – рявкнул Билл, переходя к нападению, но его кулак, несмотря на скорость и вес, попал лишь в ночной воздух.
– Увы, – пожал плечами будущий лорд Преисподней, за мгновение ока переместившись к его уху, – Попытка не удалась.
С этими словами юноша выхватил нож, сделав рассекающее движение под мышкой нападавшего. Он знал, где резать: рука безжизненно обвисла. С Билла сошла вся бравада:
– Что ты делаешь, совсем спятил?! Моя рука, моя…
– Я человек слова, – Ал приближался к нему, поигрывая ножом, – А ещё я егерь. Убийца. Волк этого леса. Ты собирался причинить вред моей семье.
– Нет, ты что, я бы никогда, ни за что! Да я просто хотел тебя припугнуть, хотел… – раненый человек пятился от него, и Аластору вспомнился отец. Точно такая же трусость перед лицом правды. Смелый до тех пор, пока не приходится расплачиваться за слова и поступки.
– Я обещал оставить тебя без рук, – рассуждал будущий бокор, словно и не замечая, как пятится его жертва. – Но сам посуди, какой смысл оставлять тебя калекой? Искалеченное животное в дикой природе умирает, да и ты меня знаешь.
– Я не скажу, никому не скажу ни словечка!
– Конечно, не скажешь. Я убью тебя здесь хотя бы за то, что ты трепал имя Джой своими грязными губами. Да ты даже обрезка её ногтя не стоишь, ублюдок.
– Я больше не буду, никогда! Я буду хорошим!
– Ты сдашь меня полиции.
– Не сдал! Клянусь! – Билл наконец-то споткнулся, отползая прочь и прижимаясь к стволу дерева.
– Разумеется сдашь, – монокль слегка изменил положение от улыбки. – Ты бросаешься словами, будто ребёнок песком. Твоя клятва – ничто. Но я потрачу время и проверю, мало ли, вдруг ошибаюсь, – он приложил пальцы к горлу жертвы, прощупывая пульс. – Я теперь сосредоточься. На кону – твоя жизнь. Ты. Собираешься. Сдать. Меня. Полиции?
– Нет, – шёпот мужчины был совсем тихим, но пульс участился. Словно поняв, что это ложь, обреченный мочевой пузырь сдетонировал на дорогие джинсы.
– Прощай, – начинающий серийный убийца вспорол ему горло, как когда-то обречённому оленю на ограде.
Когда ток крови поутих, Аластор внимательно осмотрел тело. Обещал ведь оставить без рук, значит, надо делать. Оказалось, что это несложно, с оленем вышло бы гораздо больше мороки. Тело егерь запихал в болото, уже осветившееся огоньками глаз аллигаторов. Потом вернулся к рукам. Нет, нехорошо. Отнял жизнь, отнял работу… Что если провести тот же самый ритуал?
Нож согласно выполнил своё дело, обнажая мышцы. Выглядит аппетитно, к тому же, раз уже умер, он просто мясо.
Как выяснилось, сладковатое мясо, похожее то ли на свинину, то ли на телятину.
Под звуки дележа аллигаторов рядом с ними ел и человек, перешедший на тёмную сторону. Разлом зиял глубоко внутри него, словно Марианская впадина. И эта впадина расширялась каждый раз, когда он ломал себя, резко выходя из зоны комфорта.
Сопротивление отцу.
Убийство оленя.
Работа егеря.
Трещина. Трещина. Трещина.
Смерть матери.
Невозможная любовь к Джой.
Семейная жизнь в семнадцать, где жена тебе не жена и любит другого.
Трещины превращаются в провалы.
Работа, обещающая выжать из тебя все соки, пока ты не замолчишь навсегда.
Провалы превращаются в пропасти.
Он ел до тех пор, пока его зубы не упёрлись в кость. Только тут он слегка вышел из транса, дёргая носом.
Пропасть временно замолкла. Челюсти ныли от нетипичной нагрузки, но внутри разливалось тепло.
