Первая городская тюрьма – единственное прохладное место в Пларде и окрестностях. Ее нет наверху, все ее тело – это три этажа вниз, под землю, и вся она влажная, осклизлая, гнилостная. Проведя там час, забудешь, что существует солнце. Вернее, помнить-то будешь, а верить – с трудом. Оно, солнце, будет казаться древней легендой, пересказанной полубезумной старухой. Так происходит у людей, а у меня с памятью получше. И мне необязательно проводить там целый час.
Место сие не похоже на ту заколотку, в которую наше трио угодило сразу по прибытии в Плард. Первая городская тюрьма – она не для уличных дебоширов и рыночного ворья, она для отъявленных головорезов, военных преступников, убийц Владык, и прочих каннибалов. Главный соперник и оппонент нынешнего городничего тоже здесь. Ведьма, наславшая мор на детей десяток лет назад, опять же здесь. На самом деле, дети в тот год массово умирали от кишечной инфекции, вызванной расплодившейся кровяной мухой, но это никому не интересно.
Я навестила ту «ведьму». У нее почти нет волос и зубов, а кожа вся покрыта язвами, которые то подсыхают корочками, то сочатся мутной жидкостью. Руки и ноги у нее согнуты неестественными углами из-за деформированных суставов. Она никогда не расчесывается, не моется, и не вытирается, испражнившись. Она весьма мало похожа на человека. Мой визит она приняла как должное, потому что привычна к гостям. С какими только исчадиями бреда, галлюцинаций и снов не вела она бесед эти годы! Сущность милосердия заглядывает к ней регулярно, и беседует по-настоящему, здоровым образом. Сущность рассказывает ей великое множество вещей! О том, каково Межмирье, и каковы боги. Жизнь за морем, и звездные просторы. Земные недра, и океанские глубины. Что было в далеком прошлом, и что есть в головах людей. Почему солнце встает и садится, и почему трава зеленая. Эта узница знает больше, чем всякие мудрецы, ученые мужи, шпионы, и наблюдательные нищие. Сущностям нельзя вмешиваться в дела людей, но иногда информирование не считается вмешательством. Никто не слушает безумцев, поэтому им можно знать больше, чем прочим. И поэтому они знают. Кстати, теперь ее можно справедливо называть ведьмой – ведь она ведает.
Камера Хальданара такая тесная, что вытянуться во весь рост он может, только если ляжет по диагонали. Такая низкая, что вытянуться во весь рост вертикально вообще никак. Остальных горцев распихали в многоместные камеры, а его сунули в одиночную, напоминающую отсек в шкафу. Только шкафы обычно сделаны из сухих досок, и в них не принято запирать людей. Хальданар выглядит затвердевшим и заострившимся, и каким-то зеленоватым, хотя провел в тюрьме только сутки. На лице у него щетина, на языке – ругательства. На тунике – капли высохшего воска, которые появились, когда ярый поклонник Торнора швырнул в него подсвечником на выходе из банкетной залы. Он сидит в углу, на камнях, припорошенных влажной соломой. В другом углу стоит сосуд с водой, а на горлышке его – ломоть хлеба. Окна в камере, разумеется, нет, но пока еще есть дверь. Когда преступник осужден, его замуровывают, закладывая дверь. Оставляя дырку, в которую можно совать миску каши и кувшин воды. Хальданар не в курсе этой тонкости, и я ему не расскажу.
Я прихожу в естественном облике, и перекидываюсь в девицу. В камере становится совсем-совсем тесно. Хальданар сразу заключает меня в объятия – ему хочется это сделать. Его тело напряженное, сжатое, как будто готовое к прыжку. Прыгать ему некуда. Я оттягивала момент прихода, потому что мне нечего ему сообщить.
- Поразительно, - говорю виновато, стоило разомкнуться объятиям. – Я не знаю, кто и почему убрал Владыку. Никто во дворце не знает, никто в Первом Храме, никто в верхнем Пларде. Я обшарила головы всех, кто хоть как-то приближен к духовной и светской элите города, и – ничего. В головах прислуги, стражи и прочих – ничего. Так не бывает, но так есть.
- Самоубийство? – быстро предполагает Хальданар, и я развожу руками в замешательстве.
Торнор не думал ни о чем таком. Неужто нечто натолкнуло его на мысль сию прямо вчера, перед самым поступком? Что такого могло произойти во время развеселого приема? Какая же досада, что мертвые головы молчат!
- Брадобрея моего не взяли? – спрашивает Хальданар подчеркнуто пренебрежительно, будто меня можно обмануть формулировками и тоном, отвести мои глаза от болезненной тревоги.
- Нет, - отвечаю с ухмылкой. – Он ушел в лес.
Я не буду повествовать ему о том, как на самом деле «ушел» Одеос. Это было ужасно, если честно. Кипучий чудак рвался в драки, в споры, в свалки, объявив врагами гильдии и Владыки все сущее, и никакого сладу с ним не было. Мне пришлось стать подкоряжным желтым скорпионом, и утихомирить его парализующим ядом. Взвалить на плечо своему подзабытому верзиле-грузчику, и попросить Эйрика помочь мне с массивной ношей. Вот так мы и попали в лес.
- Если за семь дней нас не выпустят, пусть возвращается в Зодвинг, - велит Хальданар, напряженно сводя брови.
- Он не поедет…
- Скажешь, что такова воля Владыки – поедет.
- Хорошо.
