Секретарь долго вглядывается в меня, сидящую на подоконнике, будто видит за кошачьим обликом сущность. Этот неравнодушный, чтящий традиции и чистоту человек симпатичен мне, и я испытываю некоторую неловкость из-за его искренних переживаний. Вокруг его сознания вьется мысль, что Торнор сошел с ума, и он шарахается от этой мысли, боясь скользнуть по ее краю. Владыка, тем более умерший, это почти божество. Усомниться в нем – это преступление против Надмирья, всего порядка вещей, и самой жизни! Мне немного стыдно за его муки, потому что Торнор был абсолютно адекватен. Он выбрал в приемники надежного, ровного и умного мужчину средних лет, одного из своих приближенных – предсказуемый и скучный выбор. Именно его имя большинство ожидали услышать, но я заменила конверт. Прошу прощения, Конверт. Получила нужные почерк и подпись, получив нужное обличие, и махнула писульку. Делов-то. Труднее оказалось снять с пальца вросшее в него кольцо-печатку, но я смогла. Немного мыла, немного терпения, и писулька была опечатана. Кольцо вернулось на место, подлинник сгинул в печи – все шито-крыто! Я чрезвычайно порадовалась данной успешной операции, и наградила себя тортом с воздушной горой землянично-сливочного крема.
Когда городничий сидит за своим рабочим столом, он выглядит не слишком внушительно. Стол громоздкий, тяжелый, высокий, а человек за ним головой похож на старика, а телом - на отрока. Он ставит локти на столешницу, отчего кисти рук у него оказываются на уровне лица, и, выглядывая из-за переплетенных пальцев, он с некой игривостью молвит:
- Парень смышленый…
- Он ребенок! – мигов взрывается секретарь, как вызревший нарыв, который чуть ковырнули хирургическим инструментом.
- Не скажите. За морем в его возрасте принимают царствование и командуют армиями…
- Он не жрец!
- Так посвящайте его поскорее!
Секретарь вдруг весь стихает, как ветер с окончанием грозы, оседает на стул из ротанга, и захлопывается в глухую раковину. Миниатюрный тонколицый дедушка, беседующий с ним из-за ветвей пальцев – без пяти минут первый император по эту сторону моря. Он завоевал столько городов, подгреб к себе столько цивилизованной суши, что среди бардов, шутов, и всяких весельчаков, стал называться воробушком на коне. Мелкая птичка, управляющая крупным скакуном, понятно? Людям осторожным, менее веселым, он стал казаться фигурой почти мистической, выходящей за границы естественного. Секретарь принадлежит скорее к осторожным, чем к иным, и в этот момент почти нескрываемой дерзости собеседника он вдруг чувствует занозу ненависти, впившуюся в живую мякоть.
«Ненависть – это страх, - думает он с тоской человека, стоящего в шаге от проигрыша. – Мне стыдно за себя. Стыдно за всех нас».
Первый Храм – единственный барьер, который этот наездник не перескочит, не заметив, не затопчет копытами, смешав с пылью. Единственная реальная узда. Они, плардовское духовенство, не могут позволить себе ни малейшей слабины.
- Я созову конклав, - говорит секретарь так тихо, как будто надеется, что его не услышат. – Мы сами выберем Владыку.
Городничий выпрямляется и вытягивается в своем кресле, чуть улучшая сочетание маленького себя с большим столом.
- Это очень смелый шаг, - отзывается он с недоверием, отлично расслышав. Он хочет добавить что-то вроде «хватит ли у вас характера?», но сдерживается.
Голосованием Владыку выбирали всего дважды в истории Пларда – когда наводнение уничтожило Конверт, и когда действующий Владыка был обвинен в измене, и его решения аннулированы. Оба случая произошли когда-то в глубине веков.
- Простите, господин секретарь, не видится ли вам эта мера избыточной? - продолжает городничий аккуратно. – Не вполне соответствующей ситуации, осмелюсь выразиться…
А собеседник непременно согласился бы с ним, если бы не эти присвоенные территории и полномочия, и совершенно новый порядок, который повис над головами, укрыв своей тенью. Хрупкий старичок нарастил такую массу, что для противовеса теперь важен каждый фунт.
- Его дядя может стать попечителем, - продолжает градоначальник мягко, как бы уговаривая и утешая.
Временный главный жрец не желает слушать, и немалым усилием сохраняет почтительный и цивильный вид. Он тянется за платком, дабы промокнуть потный лоб, вспоминает, что платок теперь на полу, а не в кармане, и непредставительно выталкивает воздух изо рта вверх, сдувая челку.
- Меня тревожат паломники, ваша милость, - сообщает он, возвращаясь к теме, прерванной и порванной темой приемника.
Люди начинают пребывать. Пока - из близлежащих поселений, но это только потому, что из дальних мест они еще не добрались. И городничего изрядно беспокоит это слово – «паломники». Потому что оно означает веру и страсть, а не просто любопытство, как ему бы хотелось. Народная вера – сила разрушительная, тайфуноподобная. Не говоря уже о народной страсти.
- Меня тоже, - признается градоначальник. Узкие прищуренные глаза его при этом шершавят гранитной крошкой. – Приговор Ставленнику повлечет за собой истерику.
- И неважно, виноват он, или нет, - вторит ему секретарь.
