Угу, и прецеденты уже были. У них, бедолажек, и так все грустно, теперь еще и это. Конклав, героически созванный секретарем Булочкой, не принес желаемого избавления. Слишком многие участники воздержались, слишком разрозненными были голоса высказавшихся. Заседали пять суток, и не высидели ничего. Некоторые голосовали за Хальданара, натужно меняя почерк, трясясь над анонимностью. Кто-то вывел его имя нерешительно-бледными буквами, замалевал, и жирно, с каким-то отчаянием, написал имя другое. Кто-то, обреченно махнув рукой, поддержал кандидатуру Булочки. За малолетнего сына почившего Владыки не проголосовал никто, и тот с ликующим облегчением вернулся в школу. Плард остается без Владыки, объединенные земли – без верховного жреца, и ряды духовенства вибрируют нервами. Пользуясь ситуацией, плардовский городничий сократил количество духовных лиц в Суде чинов, и урезал снабжение Первого Храма из казны. Первый Храм в ответ не благословил военный поход на пустынный Мхемат, и поход пришлось отменить, к немалой злости городничего. В общем, тенденция наметилась тревожная. Деревенский же жрец стоит у алтарей, недалеко от знамени с парусом, и у него нет печалей, кроме взыгравшего аппетита, не находящего утоления.
Минэль привлекает к себе внимание местных. У нее благородные осанка и манеры, и платье диво как хорошо. Молодежь обоего пола заинтересована ею: кто поскромнее – бросают взгляды, кто посмелее – подходят знакомиться. Она выглядит явной горожанкой, и ее наличие будто бы перекликается с наличием небесно-снежного знамени. Город, в котором эти люди никогда не были, о котором почти не слышали и совсем не думали, начал проникать в подвижные умы.
Гулянка смолкает, обрывается на жадном вдохе. Будто верхушку свечи срезает раскаленный клинок. Народ, пятясь, расступается к краям поляны. Громогласная речь жреца разносится над лесом. Веер крови жертвенной девицы подобен вспышке. Вино в кувшине, смешиваясь с кровью, богатеет оттенком. Жрец, оросив алтари, и отшвырнув кувшин, крепким шагом удаляется с поляны в свою хижину. Я не спрыгиваю с коленей в истертую траву, и не кидаюсь за ним следом.
Я бегу вдоль реки, вдоль извилистого невысокого бережка, по мягким кочкам. Трава здесь густая, сочная и хрусткая, небо открытое, не забитое кронами. Я в обличии мальчишки. Вместо белой шерсти у меня белые волосы, вместо когтистых лапок – грязные босые ноги. На мне короткие штаны и длинная рубаха – все как у людей. Вода в реке теплая, я это заранее знаю, и впрыгиваю в нее с разбегу. Брызги летят стеной, солнце в них играет, блеск слепит глаза. Я скачу по песчаному дну, шлепаю ладонями по воде, брызги летят, солнце играет…
Моя жизнь кажется мне пригоршней разноцветных леденцов, подкинутых в воздух. Тем самым мигом, когда они долетели до верхних своих точек, и замерли перед срывом вниз.
Сегодня охотник носил воду с реки для бани, курсировал туда-сюда. Его толстая неповоротливая жена сидела у хижины на лавке, вышивала рубаху. Когда резвый охотник приближался к берегу, я перекидывалась в его жену, и рассаживалась на ласковом песочке. Бедолага, он ум вывихивал, пытаясь понять, каким образом она всякий раз добиралась быстрее. И, что немаловажно, зачем. По ту сторону пути, у хижины, уму женщины тоже доставалось. Но ведь весело же!
Я плещусь, резвлюсь, приплясываю. Васильковые стрекозы скользят над водой на фоне бликов. Мое человеческое сердце изнывает от своей песни. День такой яркий, как будто два дня случились одновременно, наложились друг на друга, и умножились. Солнца так много, как будто оно направилось на меня одну, сэкономив на остальных.
- Хорошо скачешь, - летит из зарослей рогоза грубый мужской голос, мрачная ухмылка.
Реплика мажет серой краской по моему дню.
В примятом пятачке сидит сутулый мужик, с лицом обрюзгшим и щетинистым, со взглядом старого дворового пса. Я разворачиваюсь к нему корпусом, приближаюсь, улыбаясь кричаще.
- Тебе бы тоже скакать, Татиль, - замечаю мягко. – А иначе зачем это все?
Мужик делает из своего лица моченое яблоко, кисло и мутно морщась.
- Затем, что я глупая, - с безнадежной тоской выжимает он.
Татиль – сущность поля, слуга бога труда и хозяйства. Она научила людей варить хорошую отраву против насекомых, портящих посевы, за что была изгнана из Межмирья. Она сделала это специально, потому что истомилась в монотонности дома и пассивности бытия. Решила, что в Мире у нее будет такая жизнь, на какую тратить время своей вечности не жалко. Стремительная, острая, полная чувств и свершений.
- О тебе столько толков, - бубнит Татиль голосом немолодого и несчастливого мужика. – Как ты играешь, любишь, учишься, меняешь Мир. Мы все – не забыли про тебя.
Да, и некоторые из вас позавидовали мне. Упустив, что я из угара состою, а они - нет. Плоская и тупоугольная сущность поля решила, что она может стать кем-то другим.
- Зато теперь тебе можно общаться со мной! – восклицаю сочно. – Вот и выгода!
