В этом моменте они находят согласие.
Городничий бережно перемещает кота с коленей на стол, и тот, потревоженный, презрительно встряхивается. Мелкая шерсть кружится среди пылинок в острых полуденных лучах.
- Госпожа Айола сообщила, что характер повреждений указывает на самоубийство, - говорит городничий, вставая. – Линия, угол и глубина разреза выглядят так, как если бы человек сделал его самостоятельно, своей рукой.
Секретарь встает тоже – немалое удивление поднимает его, надавив на рычаг.
- Это спорно, - отзывается он нетипично звонко. – Я лично осматривал тело…
- Вы сомневаетесь в компетенции главного городского лекаря? - градоначальник поворачивает голову полубоком, как птица в поисках лучшего обзора.
Секретарь в замешательстве, он теряется и сдувает челку. Он обучен врачеванию, как и всякий жрец, но это не ставит его вровень с главным городским лекарем.
- На нее не могли повлиять? – предполагает он быстро, пока не передумал.
При этом он вновь смотрит на меня в упор, и это не доставляет мне радости.
О чем ты, кто мог повлиять на госпожу Айолу? Уж не какая-нибудь лысая морщинистая кошка ли, у которой темное пятно на лбу напоминает яблочный огрызок?
Впрочем, я бы не слишком доверяла доктору, который не справился с кишечной инфекцией, и обвинил в многих смертях более талантливую, успешную и любимую родителями сестру.
Городничий начинает шагать по кабинету, сопровождаемый взглядами желтых, зеленых, голубых кошачьих глаз. У него поступь и осанка молодого танцора, а не пожилого чиновника.
- Если мы не найдем убийцу, - говорит он, останавливаясь перед высоким зеркалом, обрамленным костяной рамой, - нам придется его назначить. У вас есть кандидат?
Секретарь гневно щелкает зубами, отчего его милые щечки чуть вздрагивают.
- Назначать виновных – не в наших устоях, - бросает он с брезгливостью. – Владыка должен быть отмщен!
Городничий пропускает реплику – ему неинтересны сентиментальности, и всякие игры в честь.
- Если мы обвиним Ставленника, нас снесут, - произносит он с оттенком печали.
Конечно! Я же говорю – самоубийство! Показания такой важной персоны, как госпожа Айола, громко прозвучат на суде. Неважно, что городничий сам в них не верит, равно как и секретарь, как не поверит и весь Первый Храм, и самые отпетые поклонники Торнора.
- У вас были разногласия с Владыкой? – словно мимоходом любопытствует городничий, поймав лицо собеседника в зеркале.
То приобретает сероватый оттенок – даже в отражении видно.
«Разногласия… - думает временный главный жрец, в сухой ярости забывая дышать. – Я молился на него! Какие могут быть разногласия с живой святыней?!»
Он с натугой переводит дух, сдувает челку. Отросшие пушистые волосы придают его облику дружественной простоты и веселья, но в моменты умственного раздрая раздражают и отвлекают его.
«Я знаю! – думает он суматошно. – Понимаю, чего ты хочешь. Единодержавия! Ограничил полномочия Совета, упразднил Народное Вето, теперь хочешь замести в угол Первый Храм. Не позволю!»
Не только это. Городничий много деталек подкрутил в свою пользу, пока не осела пыль побед, не смолкли парадные барабаны. Он умен и предприимчив, этот тонкий старичок со смешными детскими пальчиками. Победы не ослепляют его, овации не оглушают. Он не блаженствует на волнах народной любви, вскипяченной огнем триумфа, он методично и расчетливо строит свой дом из разнокалиберных, плохо стыкующихся друг с другом, но очень прочных камней. Свою империю.
- Соблаговолите ли вы отужинать у меня на днях? – предлагает он, читая в зеркале лицо собеседника.
Секретарь освежает облик быстрой каплей улыбки.
- Это доставит мне подлинное удовольствие, - с глубоким кивком отвечает он.
Я замечаю, что стол жесткий, когда Эйрик становится мягким. Вроде все было нормально – крепко сжимающие его тело бедра, соленая кожа с запахом солнца, первозданная гармония движений и выдохов-вдохов, и, главное – ясное понимание, что к чему, и что зачем. Но… Он сдулся и обвис. Потерял интерес. Устранился. И принялся зашнуровывать штаны, как ни в чем не бывало.
- Мм?.. - тяну в некотором смятении. – Уж этих-то слабостей у тебя не было!
- Угу.
Он не испытывает эмоций по поводу события, но чувствует, что не против перекусить. Он вообще как-то рьяно полюбил перекусы в последнее время.
Я спрыгиваю со стола, поправляю одежду. Доски пола скрипят и проседают под ногами, визгливая брань просачивается сквозь стену. Окно завешено плотной шторкой, а за ним – фиолетовый вечер. Постоялый двор перегружен – он на пути стекающихся в Плард ставленникопоклонников. За отдельные комнаты пришлось платить втридорога. Пиво здесь хорошее, а постельное белье совсем ветхое - полупрозрачное, штопанное. Но выстирано нормально, почти без пятен.
- Мне пора подыскать кого-то другого, да? – спрашиваю со скукой.
Эйрик кое-как стягивает шнурком волосы в хвост. Получается очень небрежно, но ему идет. Что-то пиратское появляется в чернявом неопрятном человечке, какая-то музыка пытается звучать.
- Не знаю, - отвечает он, действительно не зная.
