Впрочем, отсутствие дела сторицей возмещалось мелкими и крупными неприятностями, служебного и личного характера, так что бездействовать Суворову не приходилось. Прежде всего на него посыпались доносы и пасквили, которые жалили Суворова тем сильнее, чем были мельче и вздорнее. Стоической выдержкой Александр Васильевич не обладал. Спеша оправдаться перед Потемкиным, он почти дословно приводит сплетни о своем пребывании в Крыму и сопровождает их своими комментариями: «Будто бы я хвастал, что тот я герой, который идет завоевывать Персию». — Я только хвастаю, что близко 40 лет служу непорочно. — «Повещал хана (с корыстной целью) о контрибуциях». — Просил у вашей светлости денег, счелся с моими доходами, ныне они мне не надобны, ни детям моим. — «Требовал у хана, стыдно сказать, красавиц». — Кроме брачного я не разумею, чего ради посему столько много вступаюся за мою честь. — «Персидских аргамаков». — Я езжу на подъемных. — «Лучших уборов». — Ящика для них нет. — «Драгоценностей». — У меня множество бриллиантов из высочайших в свете ручек. — «Индийских тканей». — Я право не знаю, есть ли там оне». Александр Васильевич требует наказать виновных в клевете и не раз осведомляется у петербургских знакомых, как продвигается дело.
Но служебные неприятности скоро были вытеснены семейными неурядицами, надолго поглотившими все душевные силы Александра Васильевича. С некоторых пор отношения Суворова с женой разладились. Варвара Ивановна скучала, похоже, еще сильнее, чем ее муж, как без него, так и с ним, и гнала от себя скуку единственным доступным ее пониманию способом, флиртуя с молодыми людьми. При этом она не смогла удержаться в рамках тогдашних приличий и зашла в своих развлечениях так далеко, что в сентябре 1779 года Александр Васильевич подал в Славянскую духовную консисторию прошение о разводе, мотивируя его тем, что Варвара Ивановна, «презрев закон христианский и страх Божий, предалась неистовым беззакониям явно с двоюродным племянником моим, Санкт-Петербургского драгунского полка премьер-майором Николаем Сергеевым, сыном Суворовым, бесчинствовала телесным совокуплением, таскаясь днем и ночью, под видом якобы прогуливания, без служителей, а с одним означенным племянником, одна по броварам [пивным], пустым садам и по другим глухим местам… В 1778 [году], в небытность мою на квартире, тайно, от нея был пускаем в спальню, а потом и сего года, по приезде ея в Полтаву, оной же племянник жил при ней до 24 дней непозволительно, о каковых ея поступках доказать и уличить свидетелями могу». Трудно судить о справедливости этих обвинений, тем более что вскоре между супругами наступило примирение. Суворов делает попытку «обновить» свой брак и 31 января 1780 года подает в духовную консисторию прошение о приостановлении бракоразводного процесса. Правда, он не снял с Варвары Ивановны своих обвинений, или, по крайней мере, подозрений и обосновал новое решение тем, что «взирая на духовные правила, надлежит… пещись о благоприведении к концу спасительного покаяния и очищения обличенного страшного греха».
В Астрахани Суворов потребовал от жены публичного покаяния и примирения при посредничестве церкви. Семейные дела Суворова улаживались также с ведома и при участии Екатерины II, выступившей на сей раз в несколько не идущей ей роли блюстительницы нравов. Акт примирения супругов был обставлен весьма театрально. Они явились в храм вместе, он — в солдатском мундире, она — в простом платье. Стоя на коленях, супруги обливались слезами, пока священник читал над ними разрешительную молитву. Затем Александр Васильевич пошел в алтарь к престолу, положил три земных поклона, встал на колени и воздел руки. Поднявшись, приложился к престолу и упал протоиерею в ноги, восклицая: «Прости меня с моею женою, разреши от томительства моей совести!» Протоиерей вывел его из царских врат и поставил на прежнее место на колени; поднял с колен Варвару Ивановну и повел ее для прикладывания к образам; вслед за тем подвел ее к мужу, и они поочередно поклонились друг другу в ноги. Над ними опять была прочитана молитва, а после литургии супруги причастились. К императрице сразу же был послан курьер с вестью о восстановлении семейного согласия.
Вряд ли будет ошибкой сказать, что если Суворов, с его искренней религиозностью, еще мог найти утешение в вере после столь скандальной огласки семейных дел, то у Варвары Ивановны эта сцена не могла вызвать иных чувств, кроме крайнего унижения и озлобления. Сладость публичного покаяния до сих пор удалось ощутить, кажется, одному только Родиону Раскольникову; можно ли было ожидать другого результата в семье, где, по крайней мере, один из супругов терпел брачные узы лишь из чувства долга, не подкрепленного ни воспитанием, ни царившими в обществе нравами?