– Нет моей вины, боярин. Мы с Марьюшкой давно уговорились, быти ей невестой моей, а не купецкого сына.
– Где твои сведоки?
Ермола показал на стоящего поодаль такого же детинушку, как и он сам.
Свидетель подтвердил, что был на сговоре невесты с Ермолой, и что невеста по своей воле сбежала от сватов.
– Лжа! Лестью увёл дочь! – возмущался купец. Симоныч, нагнувшись к Юрию, шептал:
– Ты, Юрги, никому не задавай вопросов, а только слушай. Я буду творить суд от твоего имени и имени твоего батюшки.
Княжич понимающе кивнул головой. – Где умыкнутая?
Судебный тиун вывел из толпы девицу.
«О, Ермолка, какую девку умыкнул!» – восхищался про себя посадник.
Марьюшка стояла статная, белолицая, глаза – неба синева, коса до пояса. А рядом Ермола, кузнец знатный, потомственный, высок, в плечах сажень, кулаки – молоты.
Марьюшка отвесила земной поклон господам, повернулась, поясно поклонилась толпе.
– Отвечай, девица, по своей ли воле ушла с кузнецом? Не творил ли кузнец насилия?
На лице девицы спокойствие, хотя и понимает, вот она, судьба решается, от её слова теперь зависит вся её жизнь. Купецкого сына Евстафия она и видела всего однажды, когда он приезжал из Ростова с отцом на смотрины к её родителям. С Ермолой же она с детства на забавах, на игрищах. Он часто провожал её до калитки, и любил нежно и трепетно. Семья у Ермолы невелика: отец, мать, да он сам. Были сёстры, да Бог прибрал. Кузня – лучшая в городе. Одно худо – отец прихворнул.
Из толпы до ушей Марьюшки донеслось: «Стыдобато, какая!» Сердце девицы всколыхнулось: не может, не должно людское невежество стоять между ней и её возлюбленным! Не людям судить её любовь, это дело Божье! Марьюшка смело подняла голову и твёрдо молвила:
– По своей воле.
– Ты что же отца соромишь! – вскипел купец. – Али худо тебя поил-кормил? Али взаперти держал? Нешто…
Не желая слушать скулёж отца, протопоп вдруг оборвал его:
– Ты же отец девицы! Почему не держал её в строгости? Как мог допустить, чтоб дщерь не по отчей, а по своей воле ушла с ковачем? Бесовские игрища к сему привели! Пошто пускал в глумилища? Сам забыл веру Христову! Вот теперь и расплачивайся. Коли девица сама ушла к ковачу, так и венчаться им по-христианскому обычаю.
– А купецкому сыну, коли девица глянулась, надо было засылать сватов, а не сидеть, рот разиня. Такой красный товар не залёживается, – поддакнул посадник. – А купца-то и ныне на суде нет.
Скучно Юрию. Взрослые нудно разбираются в своих делах, ищут правду… Неужели ему придётся всю жизнь заниматься этим?
Душа Ермолы ликовала – суд на его стороне.
Но случилось неожиданное. В толпе, за спиной кузнец услышал язвительный шёпот:
– О, Ермолка, какую девку на ходу подковал!
Всем известно: это означало тайное сожительство до венчания. У Ермолы побагровело лицо, глаза налились кровью. Обидели б его – ладно, стерпел бы ради своей ненаглядной. Но он не мог допустить, чтоб его возлюбленную обливали грязью! Он обернулся, схватил обидчика, выволок из толпы, и с размаху приложил кулак на его голову. Обидчик только крякнул и тихо опустился на землю. Всё произошло мгновенно. Сбросив оцепенение, тиун с отроками схватили кузнеца, но Ермола не сопротивлялся. Повалили его на землю, связали руки и поставили на колени перед крыльцом.
Посадник, казалось, огневался до предела:
– Буйство творитшь при княжиче, на дворе тысяцкого! В поруб его! Заковать в железо!
Тиун подошёл к посаднику, что-то долго объяснял. Видно было, как гнев оставлял боярина.
– Отец Амвросий, скажи, ходит ли кузнец в храм?
– В храм-то он ходит, да, видно, на бесовских игрищах чаще бывает. Облюбовали греховодники Ярунову гору, много их там бывает о летнюю пору. Отец его давно уже на причастии не был.
Коленопреклоненный, низко опустив голову, упираясь могучими кулаками о землю, Ермола вдруг резко поднял голову и обиженно пробасил:
– Княжич! Боярин! Дозвольте слово молвить!
Юрий вопросительно посмотрел на дядьку. Тот кивнул, дескать, разрешим кузнецу. Обрадованный таким доверием, княжич гордо сказал:
– Молви слово, кузнец.
– Хороводы и песни наши не есть игрища бесовские. Се есть обычай, идущий от отцов наших и дедов, и мы чтим его. Спокон веков жён себе искали на игрищах, но и Господа нашего Иисуса Христа никогда не забывали. Мой дед ещё с князем Ярославом на печенегов ходил, Киев защищал от поганых. Поп же моего отца и деда язычниками называет неправо.
– Он паки и злоязычен! Епитимью наложу! – взвопил Амвросий.
– Не горячись, отче, – тихо шепнул посадник, и тут же в сторону кузнеца: – Дерзок ты, как я погляжу. Говорят, отец твой добрый кузнец, а ты пока ещё простой гвоздочник, – в глазах посадника появился едва заметный прищур с хитринкой – он знал, чем задеть гордость кузнеца. – Продолжай говорить, но помни, ничто так дорого не обходится, как собственная глупость через свой язык.
О, Ермола понял предостережение посадника, и уже спокойно, без горячности пытался оправдаться:
