– Давно я уже не гвоздочник. А отец лежит хворый. Костоломка его загрызла, потому и в храм не может ходить. Твори, боярин, исправу, в чём повинен – отвечу. Марьюшку же в обиду никому не дам.
– Заступничество твоё похвально, но за буесть на господском дворе будешь отвечать. – Повернулся к Амвросию: – Ты, отче, в сих делах есть верх правды, тебе и вечину являть.
Протопопу не впервой. Все семейные неурядицы через его суд прошли. Бывало и с умыканием девиц приходилось суд творить. Но одно дело творить суд, да правду искать среди простой чади, а тут дочь купецкая, да и купец не из последних… Амвросий перекрестился и молвил:
– Волею Божьей, блюдя заветы Церкви, именем княжича Гюрги Володимерича, быти в споре тако: за буйство на суде перед очами княжича и посадника на Ермолу налагается вира в гривну кун. – Протопоп обвёл взглядом толпу, остановился на купце. – А тебе, купец, надо было дочь держать под присмотром. Сам проспал, а теперь ищешь правду? Она вольна в своем выборе. Подумай крепко и дай отцово благословение. Коли дщери озадок не выделишь, неправда твоя против тебя же обернется.
Толпа одобрительно загудела.
– Свой выкуп за купецкую дочь сможешь ли дать? – спросил посадник Ермолу.
– Будет сговор – будет и торг, будет товар – будет и цена. Моя цена велика еси, Марьюшке она ведома. Отец её внакладе не останется.
После суда посадник решил откровенно поговорить с Амвросием, ибо не ожидал он такой нетерпимости, кою явил протопоп.
– Напрасно ты, отче, соль на раны сыплешь, предков хулишь. Архиереи от грек пришедшие, и то понимают, прошло то время, когда огнём и мечом веру Христову утверждали. А ты же русич. Не понимают и не принимают люди насилия в деле духовном. Вера должна входить в сердце тихо. Сила Божья в слове и оно должно доходить до людей не грозным окриком, а разумностью. Ежели б мы все так с людьми разговаривали, то и Зеремил давно бы крестился.
Ох, как вскипел протопоп!
– Молод ты, боярин, меня поучать. Дела духовные – се мое поле. Люди забыли те времена, когда язычники над ними пакости творили. От Ростова до Белоозера встань черни глумилась над христианами. Сколько душ погубили, видеть сие надо! Первосвятителям нашим гонение чинили, благоверного Леонтия сгубили!
– То был злой умысел волхвов, а смерды от глада за ними пошли. Ермолка строптив, но он не злодей, а овца заблудшая. Худо, ежели человек перестанет чтить предков своих, ежели они и молились своим идолищам. Нам с тобою не по силам запретить игрища. В Русальную седмицу, верно, весь Суждаль и слободы окольные ночью на Нерли костры жгут. Повсюду так. Сам-то, отче, верно в отрочестве тоже с девками через костёр скакал? Прости меня, не сердись, я ведь по-доброму говорю.
Амвросий снисходительно улыбнулся:
– Свои грехи я давно замаливаю. Разговор же наш, думаю, на пользу обоим. Обиды не держу.
– Присмотрелся я и вижу, суждаляне любят тебя. Ты хоть и строг, но справедлив и бескорыстен, помогаешь многим. Крепи своё доверие и дальше, и в том я тебе помощник. С кузнецом же сам разберусь. Нужен он мне. Видел я его рукоделие на торжище. Князь Владимир всех рукодельников в милости держит. Мне велел искать мастеровых разных дел. Суждаляне говорят, лучше Ермолки в округе нет кузнеца.
Отец Амвросий слушал посадника, а сам думал: «Наконец, появился в Ростове разумно мыслящий волостель. Будет людям опора. Земля истосковалась по хозяйской воле».
Княжич мало чего понял из разговора взрослых, но что-то его задело.
– Ну, а ты что скислился? – погладил Юрия по головке дядька.
– Грех на мне, дядька! – шептал княжич.
– Ого! – засмеялся дядька добродушно. – Сказывай. Вот и отец Амвросий послушает. Может, отпустит твой грех.
– Крестик свой потерял, – говорил со страхом княжич. – Тамо, на Нерли.
– Да-а, это дело серьёзное, – шутливо нахмурился дядька. – Как же нам быть, отец Амвросий?
– Грех, конечно, есть, но дело поправимое. Нынче вечернюю молитву будешь творить на коленях перед образами. Прочтёшь «Отче наш» пять раз. Дядька поможет, подскажет. А крест наперсный дам новый. Но, смотри, боле не теряй.
Княжич повеселел, но дядьке не понравилась его беспечность.
