– Гюрги на заднем дворе, возле житниц – любимое место детворы. Со своими погодками играет. Он борзо освоился здесь за эту седмицу, друзьями обзавелся. Не знаю, почему, но здесь я ему больше воли даю. Окреп он за последнее время, и мыслить стал иначе, не по-детски. Спрашивает как-то меня, почто отец Чернигов отдал князю Олегу Святославичу? Я же, говорит, там родился. Верно, отвечаю, там твоя родина, но что поделаешь, такова жизнь, в коей ты будешь разбираться, когда подрастёшь. А пока нам с тобой, надо исполнять волю твоего батюшки, и быть там, где он велит. Вот, говорит, когда вырасту, будет у меня дружина, верну себе Чернигов, там двор княжий и храм каменный изрядно лепые.
– Ну, будь здрав, Симоныч, доброго пути, не забывай суждалян.
Сегодня Ермола ничего не вывез на торг, хотя и было у него заготовлено много разных поковок, всегда нужных в хозяйствах горожанина и селянина. В сарае оставались лежать жиковины узорчатые с крюками для навески дверей, замки с разными хитростями, топоры, серпы, гвозди… Он делал много разных инструментов для плотников. А однажды вместе с отцом ковал по особому заказу мечи и оскепы для ростовской дружины. Отец знал секрет харалуга и передал свои знания сыну.
Ермола ходил по рядам, вглядываясь в разные украшения, но не видел ничего подходящего. Нет, он не собирался что-то покупать, он искал дивное узорочье, затейливый рисунок как образец для нового заказа. Вот стеклянные зелёные наручи и бусы из Киева – там много такого добра. Вот кожаные пояса с серебряными и медными пряжками и узорчатыми накладками. Вот женские височные серебряные подвески – изделия местных мастеров. А вот подвески, напоминающие гусиные лапки – это товар кузнецов из мери. Но ничего не нашёл Ермола, что привлекло бы его взгляд.
Ермола был прощён. Марьюшкиного обидчика посадник хотел тоже наказать, но она упросила не омрачать никому радость от справедливого княжьего суда. И не стал посадник никого наказывать, ограничился раскаянием обеих сторон. Более того, Ермола получил заказ от самого посадника! А велел он сделать женский венец из серебра с подвесками-рясками и наручи с узорочьем. Вот и ходил кузнец по торжищу, искал образец. Но так ничего и не нашёл. Это не омрачало его, ведь он готовился к свадьбе! Посадник вступился за кузнеца и смог уговорить купца выдать за Ермолу свою дочь Марьюшку. Сперва купец заколебался: разве мог встать мастеровой вровень с купцом! Но кузнецто едва ли не богаче купца, а главное, в милости кузнец у самого посадника. Трезвый купеческий расчёт взял верх, и согласие на свадьбу было дано. При этом и Марьюшка характерец свой показала, настояла на своём: «Не пойду за Евстафия!» – сказала, как отрезала. Такого не бывало, чтоб дочь отцу перечила, осмелела девка под покровительством посадника. И пришлось отцу смириться.
Довольный судьбой, Ермола готов был трудиться день и ночь, лишь бы не упустить своё счастье. Он ходил по торжищу в приподнятом настроении, вдруг услышал тревожный голос:
– Верховые борзо скачут, никак что-то случилось. Пыль-то каку подняли.
Ермола приложил руку ко лбу, всматриваясь вдаль: к мосту во всю прыть мчались два всадника.
Миновав реку, они прямиком направились через городские ворота ко двору тысяцкого. Как вихрь ворвались они в неторопливую жизнь суздалян.
Дворской тиун дремотными глазами смотрел на соскочивших с коней всадников, много-де тут всяких ездит, посадника домогаются, будто у него нет иных дел, как выслушивать каждого.
– Не-ет поса-адника, – томно зевал тиун. – С княжичем он в Ростове.
Но, узнав, что посыльные от князя Изяслава, и что к Мурому идёт войско черниговского князя, тиун засуетился. Распорядился быстро сменить коней, стал собирать дворовых слуг, как обычно куда-то запропастившихся, постоянно причитая:
– Боже милостивый! Царица Небесная! Да за что же нас, грешных…
Не прошло и часа, как весь Суздаль уже знал: Муром в беде, Изяслав просит помощи. Сонное спокойствие суздалян, как рукой сняло. Торг шумел людскими голосами, ржанием лошадей, люди оживлённо обсуждали тревожную весть.
А в это время, ничего не подозревая, купецкую дочь Марьюшку готовили к свадьбе. Отец едва успевал гонять дворовую челядь: припасы надобно готовить, бочки с медами поднимать из погребов, готовить сундуки с приданым, и всюду нужен его хозяйский глаз.
Марьюшка увлечённо, самозабвенно и безмятежно, с большой любовью, в светлице вышивала заморскими нитками воротник рубахи для жениха. Вдруг дверь резко распахнулась. Марьюшка от неожиданности вздрогнула. На пороге озабоченный, нахмуренный стоял отец. Он робко подошёл к дочери, бережно взял в руки вышивку.
– Зело красно рукоделие, шито на аксамитовое дело, – подавленным голосом говорил отец. – Рисунок травный вельми искусен. Но, доченька, сие дело оставь, свадьбу отложить придётся.
Марьюшка вскинула испуганный взгляд на отца: на шутку не похоже, значит, что-то случилось. Она насторожилась.
Отец, стараясь быть спокойным, говорил мягко, чтоб уж совсем дочь не испугать:
