– Ворог к Мурому идёт. Бирючи на торгу огласили. Может, и Суждаль не минует. Я уже гривны по кувшинам рассовал, ночью хоронить буду. Посадника в граде нет, кто и как будет оборонять Суждаль, Бог знает.
Марьюшка слушала отца, и глаза её полнились слезами. Нажитое богатство можно в землю спрятать, а как сохранить едва зародившееся счастье её и Ермолы?
Благостно на душе. Отдохнул Симоныч в Суздале от суетных забот.
А княжич не переставал удивлять дядьку отнюдь не детскими вопросами, да такими, что не сразу и ответишь.
– Дядька, а почему тебя называют Гюрги или Георгий, а меня зовут Юрги, а матушка назвывает Юрушкой?
– Нет тут никакой разницы, просто зовут кто как привык. И я и ты, оба мы Георгии, а близкие люди называют нас Гюрги, Юрги. Святого Георгия люди называют попросту – Егорием. Привычка – вещь сильная, липкая.
– Дядька Гюрги, почему батя не сел в Киеве, ведь там мой дед сидел?
– О, Юрги, не по летам вопрос задаёшь. – Дядька задумался, как ответить, чтобы не последовало ещё множество вопросов. – Понимаешь, твой отец не хочет, чтобы князья которовались меж собою. К гибели это ведёт Русь. Тесно стало князьям в Руси, потому и отнимают грады и волости друг у друга, а поганые только того и ждут. В прежние времена старшего князя чтили яко отца, а теперь…
– Ужель нас могут из Ростова прогнать?
– Могут, коли ряд не блюдут, – нехотя отвечал дядька. – Нет у нас сил отстоять свою честь и власть, коли твой батюшка не поможет. А у него сейчас дела тоже плохи. Отец дал нам гридей, от сердца своего оторвал, сам остался ни с чем. Отряд гридей – это не войско, это лишь охрана. Одна надежда на помощь твоего брата Мстислава у него сила велика. Опричь того есть дружина ростовская, но без воли передних мужей мы не можем сей ратной силой распорядиться.
Княжич нахмурился. Ничего, скоро он подрастёт, будет у него своя дружина в тысячу воев, и станет он настоящим князем, вот уж тогда он поставит ряд. Ростов дан ему отцом, и этот град он никому не отдаст. Жаль только, нет рядом матушки. Но когда-то надо становиться хозяином. Сколько нового он здесь за последнее время увидел! И Ростов… Это же теперь его город. И Суздаль тоже… Конечно он их никому не отдаст! Вот только если батюшка не пошлёт в иную отчину.
Дядька заметил снулость во взгляде Юрия. Утомилось дитя. За этот год княжичу о многом приходилось задумываться, о чём раньше и не помышлял.
Георгий чувствовал, как меняется Юрий, как у него появляются новые чувства к близким.
Вспоминая предсмертные слова отца, Георгий, будучи в новой обстановке по-иному осмысливал их. «Разве может стать когда-нибудь родиной завоеванная земля? Вот завоевали варяги Нормандию, Сицилию, и сколько бы их поколений там не родилось, не станут эти земли отечеством воинственных пришельцев. Там, в этих землях, покоятся кости многих поколений местного народа. Предать это забвению можно, лишь истребив весь завоёванный народ. Возможно ли такое? Когда–то германские племена завоевали Рим, но Рим существует и доныне. Нет, не может быть такой ратной силы, коя могла бы истребить целые народы. Наоборот, много сказано о том, как исчезали племена – завоевателей. Сколько веков стонали славяне от нашествия – хазар, печенегов. Где теперь хазары? Рассеялись, исчезли, растворились в среде завоёванных народов. И от половцев ничего не останется, поглотит их Русь, как бы тяжко ни приходилось от их набегов. И нас, варягов, Русь поглотила. Родина… Отечество… Разве это не одно и то же? Для русича это равнозначно, а для меня – нет. Моя родина – Русь, но отечество – Свиония. В Руси я родился, здесь и первые шаги делал, цепляясь за подол матери. В Свионии жили мои предки, отец там родился, но прах его приняла земля Руси. Сложны переплетения путей жизненных».
Георгию вспомнились дни, когда мать, тяжело больная, лежала на смертном одре. Тогда, глядя на высохшие, с синими прожилками, материнские руки, он вдруг понял, как мало она слышала от него ласковых сыновних слов, и такая безутешная жалость пронзила его, встав комком в горле. Вот ведь как черства мужская натура. В детстве одолевала робость лишний раз сказать доброе, ласковое слово матери – как же, сверстники маменькиным сынком обзовут, стыд-то, какой! В отрочестве, юности, казалось, он вырос из таких нежностей. Но вот пришло время, оглянуться бы, да восполнить упущенное, но уже поздно.
Всю свою любовь он теперь отдавал жене и дочке. Они сейчас далеко, но любовь к ним становится только сильнее. К Юрию он относится не просто, как пестун, а по-отцовски, с душевностью, и княжич чует это детским сердцем.
Привязанность к дядьке всё глубже овладевала Юрием. Ему нравился уверенный в себе и всё ведающий дядька Георгий. С ним хорошо и надёжно, хотя он по-отцовски строг, но не лишал Юрия ласки, иногда обнимая и прижимая к своей груди. Дети не разумом, но сердцем чувствуют неискреннее отношение к себе.
