Культ Георгия очень рано был занесен из Византии на Русь. Уже в XI веке он пустил глубокие корни, из чего следует, что он был усвоен Киевской Русью не позднее X столетия. У русских Георгий назывался в древности Егорий, Юрий, Гюргий либо Гюрги (вероятно, от греческого народного Гооруос, и Tioop^Aaxri). Нам точно не известно, на смену какому языческому богу пришел Георгий: одни рассматривают его как наследника Ярилы, другие – Перуна и Дажбога, третьи – Святовита, наконец, в последнее время все более склоняются к тому, чтобы связывать его с солнечным конным богом Хорсом. Чьим бы наследником ни выступил на русской почве Георгий, одно, несомненно – он вобрал в себя черты ряда светлых и благодетельных человечеству языческих божеств. Этому содействовало то обстоятельство, что весенний Юрьев день праздновался 23 апреля, так что Георгию нетрудно было сделаться богом весны, покровителем земледелия и, особенно, скотоводства. Но эта трансформация Георгия произошла на народной почве. В феодальной среде он с самого начала почитался как покровитель князей и их ратных подвигов, причем есть все основания утверждать, что роль патрона воинского сословия Георгий начал играть на Руси под прямым воздействием византийской практики и архетипической памяти ратных подвигов русских былинных богатырей. [123]
В X веке богатыри надеются на свою силу, воинскую доблесть и удаль, но перед боем они уже призывают на помощь Бога и святых, и их молитвы «доходны» к Богу. Богатырям покровительствуют Святые и являются им наяву или во сне.
Значительное место в древнерусской литературе (летописи, жития, воинские повести) занимает описание ратного служения князей. Образ князя Святослава (964–972) довольно близок к образам былинных богатырей. В повествовании о Святославе говорится о храбрости, доблести, военном искусстве, самопожертвовании князя. [124]
Далее в древнерусской истории появляется образ князя-христианина – это святые Борис и Глеб. И здесь, очень своеобразно, и совершенно по-новому начинает звучать воинская тема.
Борис и Глеб не подняли меч ни для борьбы за власть, ни для защиты своей жизни, однако, очень скоро, практически сразу после гибели, они становятся покровителями русского воинства и предводителями небесного воинства наряду с архангелом и архистратигом Михаилом, святыми великомучениками Георгием Победоносцем и Димитрием Солунским. И в этом факте просвечивает одна яркая особенность отношения к воину в Древней Руси. Самое ценное в подвиге любого воина не победа над врагом и не победа любой ценой, а жертвенность, самопожертвование, готовность отдать свою жизнь «за други своя».
Желание оберечь свое тело от сглаза, болезни, порчи, появилось в глубокой древности. Обычай носить на теле амулеты-змеевики восходит к охранительной магии языческой Руси. Амбивалентность значения змея делала его как страшным, так и защищающим – агрессия, направленная вовне, оберегала.
С приходом христианства русские воины надевают нательные кресты и образки с ликом святого Георгия.
Наряду с живописной пластикой “образ святого старательно вырезают на маленьких нательных образках из дерева, камня, кости, отливают из меди. Покровы с его изображениями вышивают женщины в своих “светлицах”, жертвуя их потом в храмы на “ помин души” своей или близких. В дни святого совершаются крестовые ходы. Образ его помещают на выносных крестах. Излюбленный сюжет – “Чудо Георгия о змеи”. [125]
Иконные образа останавливают, с замиранием сердца открывается непостижимо возвышенное: «… Там необычайно сосредоточенная сила надежды передается движением глаз, устремленных вперед…. – Фигуры неподвижны и все движения – … выражается исключительно глазами, в которых отсутствует истерический восторг, а есть глубокое внутреннее горение и спокойная уверенность в достижении цели; но именно этой – то кажущейся физической неподвижностью и передается необычайное напряжение и мощь неуклонно совершающегося духовного подъема: чем неподвижнее тело, тем сильнее и яснее воспринимается тут движение духа, ибо мир телесный становится его прозрачной оболочкой. И именно в том, что духовная жизнь передается одними глазами совершенно неподвижного облика, – символически выражается необычайная сила и власть духа над телом. Получается впечатление, точно вся телесная жизнь замерла в ожидании высшего откровения, к которому она прислушивается. И иначе его услышать нельзя: нужно, чтобы сначала прозвучал призыв «да молчит всякая плоть человеческая». И только когда этот призыв доходит до нашего слуха – человеческий облик одухотворяется: у него отверзаются очи. Они не только открыты для другого мира, но отверзают его другим: именно это сочетание совершенной неподвижности тела и духовного смысла очей, часто повторяющееся в высших созданиях нашей иконописи, производит потрясающее впечатление. [126]
Разбирая творчество средневековых мастеров, очевидно, что в отличие от современного художника, свободно отделяющего технику и технологию от образа, иконописец относился и к технологии, и к творчеству как к единому, неделимому целому.
