Пути для отступления не было. Да, если бы он и был, нам, антибольшевикам, других путей не было. Мы не могли защищать большевизм.
В номере газеты «Речь», купленной мной на орловском вокзале, заметка: «Освобожденная земля». Освобожденная ли, действительно?
Слева от вокзала, на стене здания, в котором помещается какое-то немецкое, по-видимому, железнодорожное учреждение, приклеен плакат. На нем изображен человек со скрещенными на груди руками и вытаращенными полубезумными глазами. Внизу на плакате большими буквами на коричневом фоне надпись:
«Гитлер – освободитель».
Никаких других признаков освобождения не видно.
Пассажирского движения на железных дорогах нет. Те немногие русские, которым удается достать «аусвайз» (пропуск), могут ехать только в товарных вагонах. Без «аусвайза» вообще никуда ехать нельзя. Широкая колея перешита на узкую, европейскую, и ходят по русской земле только немецкие поезда.
На площади перед вокзалом стоят немцы. Много солдат, видимо, только что прибывших из Германии. Новое обмундирование, новые винтовки со светлыми, необтертыми прикладами. Замечаю, что есть и сосновые приклады. Неужели в Германии дерева нужного нет? Один за другим подходят военные темно-зеленые автобусы. Площадь постепенно пустеет. Только на углу несколько солдат укладывают туго набитые рюкзаки, зеленые сумки, картонные коробки на ручные самодельные тележки. Здесь, на углу, биржа пешеходных извозчиков.
Трамваи, видимо, не ходят: на рельсах толстый слой пыли, и ручные тележечники – единственный вид здешнего транспорта.
Нанимаем и мы тележку, грузим свои рюкзаки – и идем через весь город пешком. Наш возница узнает, что мы из Воронежа.
– Ну, как там жили?
– Плохо. А вы тут как?
–Да тоже неважно.
Я расспрашиваю его. Он рассказывает без большого желания. И меня он особенно и не расспрашивает:
– Да что от них можно ждать, от большевиков. Конечно, хорошего не ждали. Так вы говорите, что голодно было. И у нас не лучше. Ведь перед уходом из города большевики сожгли все продукты. Ни себе ни людям, а псу под хвост. Все сожгли. Вы говорите орловец? Значит, знаете город. Знаете магазины на Кооперативной, бочки, склады – и продуктовые, и товарные? Там все сожгли в одну ночь, все кварталы: от Черкасской и до Воскресенской. Вот сейчас проходить будем – увидите. А что сжечь не успели – попортили. Керосином муку обливали. В тех городах, которые немец сразу брал, хоть осталось все, люди запасы сделали. А у нас почти что ничего не получили. Так, ерунду всякую: у меня один приятель пуговиц принес несколько коробок. До сих пор продает их на базаре. Да что это – безделица. Да вот еще горелой рожью и пшеницей немного запаслись. С элеватора носили. На этом кой-как и перебивались.
– Ну, а как тут немцы. с населением? – спросил я.
– Да так – ничего. Жить с ними еще можно. Не зверствуют. Повесили, правда, в первый день двух человек. Говорят, «истребители», что здания поджигали. А может и так, кого попало схватили под горячую руку. А так ничего. Вот на Украине, говорят, хуже. Там эти самые комиссары их наехали. Те свирепствуют. Не дай бог, и к нам нагрянут. А с этими, с военными, жить можно. Вот только бы войне конец. Как там у вас слышно? Скоро Сталин сдается? Надоело уже. Кончится, может, эти домой уйдут? Правительство наше будет? Как вы думаете?
Что я мог ему ответить? Я сам хотел бы услышать ответы на эти вопросы.
На прощанье он, видимо, чтобы ободрить меня, вступившего на «освобожденную землю», сказал:
– Знаете, здесь все-таки легче. Здесь хоть ругать можно – и ничего, не сажают. Легче дышится, хоть и голодно.
Все-таки, значит, легче.
Как и когда-то, после своего бегства из-под ареста в 1937 году, я постучал в ту же дверь, к моему большому другу. Здесь ли он? Жив ли? Ведь прошел почти год после того, как мы виделись с ним во время моего последнего приезда в Орел.
Дверь открылась. Жив! Цел! Мы крепко обнялись.
– Ну, как здесь? Как ты? Что делаешь?
В моем голосе, очевидно, была и тревога. Он не сразу ответил. И из его рассказа я понял, что все это не то, чего мы ждали. Не помогать нам пришли немцы большевизм сбросить. И все-таки, если бы мы даже заранее знали, зачем они к нам идут – мы бы пошли по тому же самому пути: сначала сбросить большевиков.
Недели через две я делал доклад в городском театре о жизни в Воронеже. На афишах доклад назывался так:
«В Воронеже при большевистском владычестве».
После доклада ко мне подошла пожилая женщина, по виду бывшая учительница.
– Спасибо вам. Теперь спокойнее. А мы думали, что там изменилось к лучшему. А там все то же, только хуже. Несчастная наша страна.
«А почему же все-таки спокойнее? – подумал я. Очевидно, потому, что и ее не оставляют сомнения: а правильно ли сделала, что осталась, что ждала конца большевизма. А вдруг он там изменился, не тот уже». «Все то же, только хуже». Значит, правильно поступила.
Я с жадностью впитывал впечатления, присматривался, изучал жизнь, людей.
