Вечером, когда на окраине загрохотали зенитки, часовых у подвала не было: они ходили по квартирам и вели жильцов в бомбоубежище. Одну старуху, ни при каких бомбежках не выходившую из своей комнаты, пытались увести насильно. Старуха наотрез отказалась. Немцы уговаривали: «Бефель ист бефель». Разорвавшаяся неподалеку бомба прекратила спор: немцы бросились к подвалу.
Впрочем, не все немцы слепо выполняли «бефели» нацизма. В той же части я знал ефрейтора Иоахима Г., юриста по образованию, уроженца Дрездена. Он старательно учил русский язык и уже сносно говорил. Вполне интеллигентный, культурный, он не скрывал своих политических убеждений, не скрывал, что ему глубоко враждебен нацизм с его бредовой расовой теорией, с его атеизмом, аморальностью, с его гестапо и концлагерями.
– Наш строй, – говорил он, – такой, как ваш, как большевизм. Гитлер не лучше Сталина. Гитлер фанатик, он все погубит. Он будет разбит.
– Да что вы, – возмущался я. – Большевизм должен быть разбит. Мы должны его разбить. Иначе все погибнет.
Мы часто так спорили. Он доказывал, что нацизм погибнет, я доказывал, что большевизм.
Ему трудно было говорить по-русски. Спор утомлял его иногда. Он подходил к окну, из которого открывался вид на поля и говорил:
– Я полюбил вашу страну и ваш народ. Если бы не было ни этой проклятой войны, ни Гитлера, ни Сталина, вы могли бы приехать ко мне в Дрезден, в гости. Там такая чудесная картинная галерея. А я бы приезжал к вам как турист. Я бы посмотрел ваш Эрмитаж. Вы были в Петербурге? Он красив?
Однажды, когда мы стояли у окна, он, обращаясь к жене и глядя на раскачивающиеся под осенним ветром ветви старых лип, над которыми кружилась стая галок, воскликнул:
– Посмотрите, какое качество ворон!
Это было трогательно: «качество ворон».
Вообще ефрейтор Иоахим Г. оставил в моей семье хорошее воспоминание. Каждый раз, например, когда он приходил – приносил печенье или конфеты и, отдавая пакетик жене, говорил:
– Это про вас.
Его поправляли:
– Для вас, надо говорить.
– О, вы совершенно правы: для вас, для вас. Это для вас.
Русский язык ему явно нравился, и он все реже делал в разговоре ошибки.
Нашего Иоахима (так мы его называли в семье) я встретил совсем недавно, незадолго до моего отъезда из Германии, в одном из северных немецких городов.
Он был в армии почти до конца войны. Перед занятием Дрездена советской армией вернулся туда, избежал плена. Начал служить.
– Потом меня арестовали. Меня держали в тюрьме – и я не знаю, за что. Потом выпустили. И вот я бежал. Я только теперь понимаю, почему вы здесь. Сталин – это даже хуже Гитлера.
Почти у каждого русского был такой «наш Иоахим».
Справедливость требует отметить, что и среди высшего военного немецкого командования находились люди, противодействующие проведению антирусской политики, защищавшие в какой-то мере даже интересы населения.
Редакция «Речи» в Орле не имела своего здания. В двух небольших комнатах сидело 6 или 7 человек. Долго искали подходящее помещение. Наконец, нашли. Почти нежилой дом на Болховской улице, в котором жила только одна семья, не возражавшая против переселения в том случае, если редакция подыщет ей подходящую квартиру. Квартиру нашли, договорились с городской управой.
Случайно узнали об этом в штабе армии и категорически заявили:
– Переселять никого нельзя. Есть приказ командующего: не беспокоить население, не занимать жилых домов даже военными частями.
Командовал в то время 2-й танковой армией, штаб которой находился в Орле, генерал-полковник Шмидт, участвовавший потом в заговоре против Гитлера и погибший в застенках гестапо[288].
Для него тоже «бефель» не был «ист бефель».
Перед эвакуацией Орла в июне 1943 года комендант города генерал Гамман сам приехал в больницу, где оставались больные со своим персоналом, привез продукты, привез даже цветы, сказав при этом соответствующую моменту речь.
После эвакуации Орла генерал получил назначение в Брянск, а затем в Бобруйск, где он попал в плен летом 1944 года, а в 1945 году был повешен большевиками в Брянске.
Гражданскими делами на территории армии ведал 6-й отдел штаба армии. В Орле один из офицеров, ведавших гражданскими делами, капитан Пак, сделал немало хорошего и для русских самоуправлений, и для населения и оставил у всех, кто знал его, светлую память.
Военное командование выполняло, конечно, основные принципиальные директивы Берлина, например, директивы о наборе рабочей силы для Германии, могло в частных вопросах вести и свою самостоятельную политику. Военное командование давало больше самостоятельности местным самоуправлениям, организовывало добровольческие антикоммунистические отряды, открывало школы, театры, кино. От военного командования (штабов армии) зависел и характер проведения репрессий против населения, которые вызывали действия партизан и большевистского подполья. В одних местах репрессии носили массовый, бессмысленный и жестокий характер, в других массовые репрессии вообще не проводились, и даже арест и расстрелы представляли нечастое явление.
