Побывал и в городской управе, где встретил нескольких знакомых. Управа – в одном из лучших зданий города. Кабинет городского головы. Кабинет заместителя. Кожаные кресла. У дверей дежурные полицейские. Большой штат служащих. В комнате машинисток стучат машинки. И ни одного немца.
Как это хорошо – без немцев!
Когда узнают, что я из Воронежа, меня окружают любопытные лица.
– Ну что, что там?
Заместитель городского головы, мой старый знакомый, закрывает дверь на ключ.
– Рассказывайте, как там жизнь?
Он слушает с интересом, поддакивая.
– Конечно, конечно, я так и знал. Банда проклятая! До чего довела народ!
Его не нужно успокаивать, он не испытывал никаких колебаний. Знает большевизм достаточно: прошел через конвейер НКВД, сидел несколько лет и только перед самой войной вышел на свободу. Он не сомневается в правильности избранного пути, хотя немцев ругает так, что я с тревогой посматриваю на закрытую дверь: а вдруг там слышно.
Он замечает мои взгляды.
– Не беспокойтесь: там не слышно. Двери, видите, дубовые, еще до большевиков деланные. Да хоть и слышно. Мы и в глаза им говорим. Вот поживете здесь, сами то же будете говорить.
Узнаю, что хотя немцев в самой управе нет, и ряд дел и вопросов управа решает самостоятельно, подчиняется она непосредственно коменданту города генералу Гаманну[280]. Почти ежедневно городской голова должен бывать в комендатуре. Знакомлюсь и с самим головой. Александр Сергеевич Старов, бывший офицер старой русской армии, до войны служил не то счетоводом, не то бухгалтером[281].
У двери его кабинета высоченный полицейский щелкает каблуками. Массивная дверь (а действительно, отличные двери делали когда-то, на славу строили русские инженеры) бесшумно открывается. Из-за огромного стола выходит небольшой старичок с густыми усами и военной выправкой.
– Очень рад. Садитесь.
Он и в своем кожаном кресле сидит, выпрямившись, по-военному. Справа, в полуоткрытом ящике стола, вижу револьвер.
– Что, или «гости» заглядывают?
– Да, были.
Старик не столько интересуется Воронежем, сколько хочет как можно подробней рассказать о своем Орле. Видно, что он просто болеет им. Во мне он находит отклик: я тоже, как и он, уроженец Орла, тоже люблю наш город.
Старик жалуется на немцев:
– Трудно, очень трудно. Связывают по рукам и ногам. Лезут во все мелочи. Удивительно мелочные люди. Не дают, например, торговлю развить. Дайте сейчас свободу в торговле – из-под земли бы все достали. Так нет, не дают. И почему – не пойму.
Голова значительно снисходительней к немцам, чем его заместитель. Он не ругает их, а только жалуется, как на вздорных, не понимающих его родственников. Старик верит, что немцы разобьют большевиков, а потом предоставят России полную самостоятельность.
– Войдите и в их положение. Война. У самих немного. Где они возьмут? Могли бы, конечно, больше сделать, но – мелочны.
– Вот вы в газете будете работать, – говорит он на прощанье, – помогайте нам, помогайте население защищать. И людям нашим дайте понять, что мы делаем все, что можем.
Редакция орловской газеты «Речь» подчинялась не комендатуре, а командиру роты пропаганды 2-й немецкой армии[282]. В редакции тоже сидели одни русские, газета выходила без предварительной цензуры, но на ней все же лежала печать немецкого политического надзора.
Для защиты и помощи населению искали и находили другие пути.
Эти пути шли через личные знакомства с немецкими чиновниками. В борьбе за русского человека, которую вели все без исключения честные антибольшевики, использовался постоянный антагонизм между различными немецкими ведомствами.
Начинает, например, «Викадо» (хозяйственная военная организация)[283] проводить хищнические поборы в районе. Начальник района едет к фельд-коменданту и заявляет, что в результате самочинных действий среди населения усиливаются антинемецкие настроения, уже есть случаи ухода в лес, к партизанам. Слово «партизан» немцы не могут слушать спокойно. Фельд-комендант перепуган, возмущен. Он мчится в свой «Корюк» (штаб тыла армии)[284]. Оттуда летят секретные доклады в штаб армии. В «Викадо» отправляется соответствующее распоряжение.
Для немца главное – приказ: «Бефель ист бефель»[285]. Приказано считать русских «унтерменшами»[286], обирать их, унижать их человеческое достоинство – он и выполняет, часто не соглашаясь внутренне с приказом, но выполняет его добросовестно и старательно. Столь же старательно он выполнял бы диаметрально противоположные распоряжения.
В подвале дома, где я жил в Орле, в Школьном переулке, одна немецкая часть, расквартированная по соседству, устроила бомбоубежище. Для русских, жителей нашего дома, отвели небольшой угол. Однажды, во время особенно продолжительного и сильного налета, часовые, стоявшие у входа в подвал, не пустили вообще нескольких русских.
Я рассказал об этом в «штандорткомендатуре»[287]. На другой день приехал к нам личный адъютант коменданта города и офицер из штаба армии. Осмотрел подвал, опросил жителей.
