Там же, в Холмщине, немцы и сами производили массовое истребление населения. Причем здесь истреблялись не партизаны или их семьи, не люди, заподозренные в сочувствии к коммунизму: истреблялось все население.
Вот рассказ священника с Холмщины:
«Мы жили, как на фронте. Каждую ночь то поляки резали украинцев, то украинцы поляков. Украинские националисты истребляли и русское население. Немецкие власти никаких мер не принимали. Наоборот, мы знали, что немцы поощряют и тех, и других.
А что сами немцы творили. Они производили систематическое истребление населения, всего подряд. Увозили целые деревни в лагеря смерти – и поголовно уничтожали.
Я никогда не забуду одного страшного дня. Рано утром, когда еще было темно, меня разбудил громкий стук в дверь. Подошел я к двери, слушаю.
– Отворяй! – кричит и по-польски, и по-немецки.
Открываю дверь. Два эсесовца и польский полицейский.
– Немедленно все на площадь!
Кое-как оделся, разбудил жену, детей. На площади уже собрались крестьяне. Вся площадь была оцеплена эсесовцами с автоматами и собаками. Когда согнали всю деревню, на площадь вынесли стол и стул. К столу сел эсесовский офицер, по бокам его стояли два здоровых эсесовца с звериными мордами и польские полицейские. Нам было приказано по одному подходить к столу. Эсесовец смотрел на каждого тусклым свинцовым взглядом и махал рукой:
– Направо. Налево.
Направо – значило: смерть.
Тех, кого звероподобный эсесовец отсылал направо, сажали в машины и увозили. Мы знали, что никогда не увидим увезенных.
Происходили душераздирающие сцены. Зверь в образе человека, сидящий за столом, разлучал семьи: жену – налево, мужа – направо, детей – налево, родителей – направо. На мольбы, на крики о помощи отвечали стоящие у стола: они били людей прикладами, ногами, палками.
Когда я подошел с семьей к столу, польский полицейский наклонился к сидящему за столом и что-то сказал ему на ухо.
Я только расслышал:
“Руссише поп”.
Зверь посмотрел на меня и махнул рукой: “Налево?” Это значило: “пока – жизнь”».
На оккупированных немцами территориях действовал только один закон: закон произвольного приказа военачальника от командующего армией до коменданта глухой лесной деревни.
Каждый комендант являл собою ничем не ограниченную власть, ибо никаких законов, никаких положений, которыми он мог бы руководствоваться, кроме пресловутого «бефеля» вышестоящего начальника, у него не было.
Поэтому в Харькове, например, где осталось около 400 тысяч населения, почти не было школ: местное командование запретило открывать школы. В Орле, наоборот, военное командование не только дало разрешение на открытие школ, но и рекомендовало собирать учителей на совещания в специальные политшколы.
В тех областях, где хозяйничали комиссары Розенберга, – они действовали на основании общих распоряжений Розенберга и на основании известного «принципа»: чего моя левая нога хочет.
В украинских местных самоуправлениях немцы иногда даже били служащих. Этого не происходило в армейских районах.
Немцы били и рабочих на предприятиях. А на законное возмущение русских отвечали:
– Но без этого невозможно работать. У нас тоже бьют учеников.
Может быть, и бьют – в Европе. Русского же человека возмущает сам факт битья, безотносительно к тому, какую цель оно преследует, «педагогическую» или какую-нибудь иную. В НКВД и били, и пытали; избивали арестованных в милиции, за закрытыми дверями, но никогда ни один представитель власти не рискнул ударить человека на улице, публично. В факте избиения (это не относится к обычным дракам) русский человек видит унижение человеческого достоинства.
Мне рассказывали: в городскую управу небольшого южнорусского города ворвался немец и начал орать на секретаря управы, требуя каких-то подвод, каких-то квартир. Секретарь ответил, что он не может немедленно удовлетворить эти требования, что нужно подождать. Взбешенный немец ударил секретаря. В зале, где сидело несколько служащих, наступила гробовая тишина. Секретарь побледнел и инстинктивно отвел руку назад. Еще минута – и он бросился бы на немца. Немец, по-видимому, почувствовал это. Он повернулся и хлопнул дверью, выскочил на улицу. Все старались не смотреть друг на друга. В нашем присутствии ударили человека, взрослого человека! Этого русский не может простить!
Антинемецкие настроения разлились широкой волной по всей оккупированной России. Немцев стали ненавидеть. Все. И в том числе, убежденные антибольшевики, принимавшие самое активное участие в борьбе с большевизмом, стоявшие рядом с немцами.
Трудно сказать, когда именно произошел перелом в настроении населения. Перелом происходил постепенно, под влиянием ряда причин: под влиянием страшных вестей из лагерей военнопленных, под влиянием вывоза в Германию рабочей силы, преимущественно молодежи, под влиянием всей политики немцев, не скрывающих даже своих целей расчленения, уничтожения России, порабощения народа.
