Затем, словно прорвав плотину, на меня обрушились обрывки кошмарных воспоминаний. Они безжалостно впивались в мозг, накатывая вместе с тошнотворными остатками того дурмана, которым меня накачали эти твари в момент нападения. Я помнила крик Алёны, её искажённое ужасом лицо. Потом – резкая боль в плече от иглы, и через пару секунд мир померк.
Веки казались свинцовыми, будто к ним привязали гири, но я заставила себя их заморгать, пытаясь стряхнуть плотную пелену и хоть как-то сфокусировать взгляд. Тусклый, жёлтый свет от одинокой лампочки, сиротливо свисавшей с низкого потолка на перекрученном проводе, выхватывал из мрака очертания какого-то подвала. Стены, покрытые зеленоватой плесенью, источали удушливый запах гнили и сырой земли. Я лежала на чём-то комковатом, жёстком и холодном – грязный, вонючий матрас, брошенный прямо на пыльный бетонный пол.
Хотелось осмотреться и понять, в какую дыру меня затащили, но на это уже не было ни времени. Потому что прямо надо мной нависал какой-то ублюдок, а его мерзкий член толкался в меня, грубо разрывая и оскверняя.
Внутренности мгновенно сжались в тугой, болезненный комок от животного страха и волны тошнотворного отвращения. Я хотела закричать, оттолкнуть его, вырваться, вцепиться зубами в его грязную руку, но моё собственное тело, меня предало. Оно не слушалось, руки и ноги не двигались совершенно. Я была парализована, беспомощна, как насекомое, пришпиленное к доске.
В глазах резко потемнело, мир сузился до пульсирующей чёрной точки, сдавливающей виски. Бессилие окутало каждую клетку моего тела, смешиваясь с едкой волной отчаяния и первобытного ужаса. Дыхание застряло в горле колючим комком.
– А вот и наша сучка проснулась! – прокуренный голос насильника с акцентом, который я не могла разобрать, резанул по натянутым до предела нервам. Мерзкий запах немытого тела, дешёвого табака и перегара ударил в ноздри, вызывая новый приступ тошноты. На его небритом, сальном лице расплылась самодовольная, похотливая ухмылка, обнажая кривые, жёлтые, как у шакала, зубы. Его маленькие, свиные глазки хищно блеснули. Он с животным, утробным рыком толкнулся глубже, выбивая из моих лёгких остатки воздуха и сдавленный стон невыносимой боли и унижения. – Я уже заждался, пока ты соизволишь проснуться. Хотел, чтобы ты всё прочувствовала, пока я буду тебя как следует трахать.
Слёзы ярости и отчаяния навернулись на глаза, но я сжала зубы до скрипа, не собираясь доставлять этому животному такого удовольствия. Я не заплачу. Не перед ним. Пусть подавится моим молчанием. Собрав последние, ничтожные остатки воли, я попыталась закричать. Мне казалось, крик должен был сотрясти эти проклятые стены, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, едва слышный шёпот, больше похожий на предсмертный хрип.
– О, давай, шлюха, кричи громче! Ещё! Ну же, порадуй меня! – мерзко расхохотался этот ублюдок. Его тяжёлое, потное тело сотрясалось от отвратительного смеха. А каждое его грубое, безжалостное движение отдавалось новой, нестерпимой вспышкой боли, разрывающей меня на части. – Обожаю, когда вы, сучки, так беспомощно дёргаетесь и пытаетесь сопротивляться. Это так, блядь, заводит! Твой Николас сейчас, наверное, рвёт и мечет, землю носом роет, ищет свою драгоценную игрушку повсюду. А ты тут, подо мной, такая… покорная и доступная.
Я обессиленно закрыла глаза, отчаянно желая отгородиться от этой чудовищной реальности, исчезнуть, раствориться, ничего не видеть, не слышать, не чувствовать. Только бы это прекратилось.
Прежде чем кто-то из нас успел выдавить хоть слово в ответ этому ублюдку Кастрати, он сбросил вызов, оставив после себя звенящую тишину, пропитанную ужасом и предчувствием неминуемой беды.
– Я, блядь, уничтожу его! – взревел я, наконец вырвавшись из парализующего оцепенения, что сковало каждую мышцу на эти несколько бесконечных секунд после слов Замира. Кулак сам собой врезался в полированную поверхность стола, оставляя на дереве глубокую вмятину; боль в костяшках была ничем по сравнению с бушующим внутри огнём. – Он, сука, пожалеет, что вообще родился на этот свет, и посмел связаться со мной!
Выходка Замира – это не просто вызывающая дерзость, а грёбаное объявление войны. Смертный приговор, который он только что подписал сам себе. И сегодня кто-то точно умрёт, отправится кормить червей, но это, чёрт возьми, будем не мы.
Мёртвая тишина, которую теперь нарушало лишь наше тяжёлое дыхание и тихий скрежет зубов Кирилла, давила на барабанные перепонки, усиливая и без того невыносимое напряжение.
