Подошедший Андерсон сочувствующе похлопал меня по плечу и сел рядом у барной стойки. Как-то Джена призналась мне, что он являлся ее старейшим другом. Они познакомились, когда она была бунтаркой двадцати одного года от роду, твердо намеренной всеми правдами и неправдами взобраться на самый верх и не терпеть наставлений ни от кого, в том числе от своего нового командира. В пылу жаркого спора Джена попыталась завладеть его оружием, надеясь доказать свою точку зрения, а может, и припугнуть его, как не раз поступала с другими, но в считанные секунды оказалась на земле с заломленными руками. Андерсон недаром был одним из первых выпускников программы N7. Он с легкостью распознал яркий талант за ее дерзким поведением, и это стало единственной причиной, по которой ее не отдали под трибунал. Всего за год он сумел завоевать ее уважение, доверие и преданность, сделав свою протеже одним из величайших солдат Альянса. Он один мог понять ту боль, что я испытывал. По крайней мере, лучше остальных.
Я спросил, как он держится, и получил хмурый ответ, что бывало и лучше. Казалось, капитан постарел на пять лет с тех пор, как я видел его в последний раз. Немного помолчав, Андерсон признался, что мое назначение на «Нормандию» было неслучайным. Как выяснилось, он приложил все усилия к тому, чтобы я находился рядом с Дженой, когда она получила звание Спектра, надеясь, что такие мои качества, как постоянство и основательность смогут сгладить ее резкость и импульсивность. Он сказал, что в тот момент она нуждалась в этом, и, по его оценкам, наша совместная работа дала ожидаемый результат, хотя он и не был уверен, стало ли это следствием моего влияния или же самой миссии. Ничего не выражающим голосом я спросил у него, зачем он рассказывает мне все это. Моему затуманенному горем и алкоголем разуму его слова казались очередным ударом, напоминанием о том, как хороши мы были с ней вместе, тогда как сейчас все это отняли у меня. Андерсон же ответил, что просто хотел, чтобы я знал, что сумел изменить ее к лучшему, так же, как и она, без сомнений, изменила меня. Он сказал, что, даже несмотря на то, что ее больше не было рядом, я мог черпать силу из этого знания. На самом деле мне лишь стало хуже.
В конце концов я поговорил со всеми, в том числе и с Джокером, который, как я с удовлетворением заметил, выглядел так, будто находился в аду. Я не стал делиться с ним своими мыслями по поводу того, что если бы не он, я мог бы сейчас находиться рядом с ней, оплакивая погибших тем днем. Она заботилась о каждом из них, даже если и не показывала этого. Ее забота стоила ей жизни.
Я знал, что нам следовало пережить эту потерю, как и смерть Эшли: оплакать ее, скучать по ней, но продолжать двигаться вперед, став еще ближе друг к другу, но я не был способен на это. Не могли этого сделать и остальные. Оглянувшись кругом, я увидел людей, чей мир только что перевернулся с ног на голову. Даже Андерсон смотрел на фотографию на стене так, словно не мог понять, что она делает там, словно это все - лишь чья-то жестокая шутка. Мы все любили ее, каждый по-своему. Шепард являла собой ось, вокруг которой вращались жизни всех членов экипажа «Нормандии». Без этого корабля и без нее мы были ничем. Я был ничем.
Я ушел довольно рано, а когда следующим утром услышал стук в дверь, то не ответил. Весь день я просто лежал в темноте, слушая, как барабанит по стеклам дождь, и гадая, смогу ли пережить этот удар.
************
Спустя какое-то время рвущая душу на части боль притупилась. Я поражался тому, как мой разум справлялся с потерей: сперва заставил меня страдать от невыносимой тоски, и все, что я мог делать - это жалеть себя и скучать по Джене, а затем, когда худшее осталось позади, тучи рассеялись надо мной, но за ними не оказалось ничего, кроме холодной, мертвой тишины. Словно действие анестезии закончилось, и теперь наконец я мог чувствовать ту боль, которую не сумел бы вынести раньше. Однажды утром я проснулся и обнаружил, что в состоянии смотреть и на себя, и на все случившееся объективно, в состоянии оценивать свои мысли и думать о ней, не скатываясь в пучину страданий.
И стоило мне оглянуться назад, охватить взглядом всю ситуацию целиком, я спросил себя: а стал бы целовать ее, спрыгнул бы с того обрыва, если бы заранее знал, как все окончится?
В первые месяцы после ее смерти, которые я провел, упиваясь своим горем, словно вдова, продолжающая вглядываться в морской горизонт, ответ звучал, как «да, конечно, она стоила чего угодно». Но некоторое время спустя я уже не был так уверен. Когда-то я идеализировал наши отношения, однако вскоре уже не мог вспоминать те дни, что мы провели вместе, не связывая их с долгими неделями, полными страданий, что последовали за ними. В конце концов я поднялся на ноги, отряхнулся от пыли и сказал себе, что перестану жить прошлым. Пришла пора двигаться дальше.
