Признанным представителем Евклидизма второй половины XVII века явился профессор математики из Мессины Гварнино Гварнини. Гварнини «оказался первым, столь пространно введшим Евклидову геометрию в трактат по архитектуре». Гварнини считал Евклидову геометрию «своеобразным ключом к познанию», нормы которой объемлют основы всякой научной работы. «Начала» Евклида крайне необходимы во всех науках…и каждый, желающий совершенствоваться,…должен верить в них как в основание, принцип и фундамент, на которых должно строить, откуда нужно начинать движение, на чем нужно основывать все рассуждения»86. В первом из пяти разделов книги «Architettura Civile» Гварнини заявляет о неоспоримом, на его взгляд, первенстве геометрии в вопросах архитектуры: «И поскольку Архитектура как дисциплина, использующая меры (mesures) во всех операциях, зависит от Геометрии и, по крайней мере стремится знать ее основные элементы, то в следующих главах мы выведем самые необходимые геометрические принципы»87, как основополагающие для деятельности архитектора.
Начиная с XVII столетия, исследователями отмечается упадок интереса к пифагорейской «науке о числе» в пользу геометрического подхода в архитектурном творчестве. Этому способствовали работы XVI века – Бароцци, Барбаро, Коммандино, XVII века – Гварнини, Кеплера, «пропитанные, – по словам Д. Рикверта, – Евклидовыми идеями». Труды Кеплера по астрономии и музыке демонстрируют радикальный отказ от идей пифагореизма88, постулирующего науку о числе – гематрию, чему способствовала и революция в науке, произведенная Коперником.
М. Сбакки обращает внимание на видимые несоответствия последних для своего времени открытий науки и идеальных нумерологических концепций пифагорейской традиции, актуальность которых отступает на второстепенный план. Евклидова геометрия более близкая практике и рауиональной логике осталась несокрушимой в результате вторжения новых исследовательских данных. Научные мнения периода XVII века привели, например, Джудит Филд, к следующему оригинальному выводу: «Весомость выводов в «Harmonia Mundi» Кеплера должна рассматриваться как указание на серьезность намерения доказать, что Бог – скорее Геометр в платоновском смысле, нежели Нумеролог – в пифагорейском»89. Этот период представляет антиномию творческого сознания, выразившуюся в выхолащивании знаний и представлений о числе как начальной структуре каждого создаваемого объекта и числе как счисляемости параметров объекта. Комплексного представления о числе как сумме взглядов на действительность не наблюдается и в последующие периоды. В результате возникает ряд непониманий в трактовании таких направлений науки, напрямую связанных с представлением о природе числа, как архитектурная метрология. Область интересов исторической метрологии нередко замыкается на рассмотрении меры в смысле величины протяжения, тем самым, теряя значение меры, понимаемой, прежде всего, как «единицы» измерения, используемой для запечатления сакрального числа. По-видимому, смысловой акцент на трансляции определенного «числа», а не определенного расстояния привел к второстепенному значению меры и повсеместному великому разнообразию мер, единственным объединяющим признаком которых служил антропоморфизм их происхождения.
