– А для людского страха много и не надо, Демид. К тому же я не хочу вызывать подозрения, сцеживая себе в карман топливо.
– Вот как? Что ж, ладно. Хотя мне и кажется, что еще рановато кусать друг друга. За нами следует то существо, Валер. Поэтому по ночам на нижней палубе должен гореть огонь. Пламя и дневной свет пугают его. А еще та штуковина, как по мне, чересчур обходительна с нами. Не исключено, что она бережет Папашу для истадцев.
– Наш Демид, как всегда, чересчур практичен, – заметил Савицкий. Он выглядел так, словно в этот самый момент находился в душном борделе, где всё наскучило и уже перепробовано по сто раз. – Человек дела, а не слов. Гроза всех гроз. Золотозубый бог, бл**ь.
Зиновьев странно покосился на Василя, явно прокручивая в голове обрывок какой-то мысли, и Демиду это не понравилось.
– Договаривай уже, Александр Анатольевич, – сказал Исаченко судовому врачу, а сам взялся за бутылку абсента. Ее зеленое сияние на миг отразилось в безразличных глазах капитана. – Как и сказал Савицкий, Демид – наш человек. Вся любовь и вся ненависть команды лежат только на нем.
– Да? А как же мальчик? Будем при нём говорить?
– А мальчик – его дело.
Зиновьев кашлянул:
– Что ж, извольте. Я и говорю, припасы и медикаменты рано или поздно закончатся. Это неизбежно. Поэтому их поиском лучше озаботиться прямо сейчас. Нам нужен неприкосновенный запас. Из всего. И на все случаи, какие только можно вообразить. А реалии утверждают, что случаев таких предоставится в избытке.
Демид мгновенно понял, ради чего эти трое собрались. Ему страстно захотелось назвать их крысами и пинками вышвырнуть с Папаши. Крысиные сборы – дальняя дорога, как говорится.
– Так, может, просто раздобудем эти чертовы припасы, а?
– Суши толком не осталось, Демид. – Савицкий смотрел почти что с любовью. Крошечной и больной любовью уставшего психопата с усиками. – Не осталось ни черта, понимаешь, золотозубый ты сукин сын? Мы идем вдоль шведского побережья, но скажи, видишь ли ты его?
– Угомонись, Олег, – бросил Исаченко.
– Нет, пусть эта клятая сука признает, что мы в глубокой заднице!
Демид скрестил руки на груди, показывая, что ничего признавать он не собирается. Василь стоял ни жив, ни мертв, уставившись в пол.
– Вот и я не верю. – Савицкий уронил голову на грудь и всхлипнул.
– Кто-то пустил большую волну, и мы находимся на самом ее гребне. – Исаченко смотрел перед собой пустыми глазами. – В пяти километрах от Престе разграбили норвежское судно. Это сделали рыбаки. Ты выходишь в море за лососем и вдруг понимаешь, что у тебя не осталось ничего, кроме вечно голодного брюха. Ни дома, ни накоплений. Только голод.
– Мы можем ловить рыбу, – заметил Демид.
Лицо старикашки Зиновьева сообщило, что он слышит чистейшей воды идиотизм.
– Что-то не припомню, чтобы макрель носила с собой аспирин.
Глаза капитана вдруг расширились, в них будто плеснули венозной крови. Он вскочил и швырнул бутылку. Та ударилась о барометр и разлетелась вдребезги. По каюте прокатился горьковато-хвойный запах. Подбитый барометр со звоном рухнул на пол, где и затих.
– Твои честные слова стоили мне бутылки отличного пойла, Демид.
– Ничего, переживешь. Ты всё равно планировал разбить ее о наши головы. Так что один – ноль в пользу крепких черепов.
Капитан хмыкнул, поправил свитер, но ничего так и не сказал.
– С вашего позволения, я займусь безопасностью Папаши. – Демид подтолкнул Василя к двери. Выпустил его и шагнул следом. – Приятного вечера, господа.
Ему не ответили.
Уже за дверью Демид внезапно понял, что любое братство – это лишь выдумка сытых и удовлетворенных мужчин.
3.
В голове Василя полыхал пожар.
Этой ночью явилась Летиция Никулина, его школьная учительница по литературе, которую он не видел много лет. Обычно она приходила, чтобы показать, насколько плоть моряка нежна и своевольна. Как правило, все «ночные уроки» заканчивались одинаково. Однако на сей раз Летиция изменила себе. Лишенная школьной указки, но не милого личика, она сидела в грязи в своем узком деловом костюмчике и вопила так, будто ее жарили на сковороде.
Она смотрела куда-то вверх, и Василь тоже поддался соблазну.
Над их головами раскинулся океан – рокочущий и бесконечный, словно смерть.
Иногда сон позволяет увидеть всё со стороны, но порой он дарит вполне конкретное знание. Так что Василь знал – знал, что воды мирового океана взмыли в небо и застыли там на веки вечные, словно приклеенные к звездам. Их внешняя сторона уже превратилась в ледяную корку с носившимися по ней синеватыми кристалликами.
Летиция вопила всё громче и надрывнее. Сам же Василь не отрывал глаз от неба. Звезды за куполом стремительно сместились в сторону, будто сработал какой-то вселенский механизм, управлявший небесами.
А потом океан вспыхнул.
Снаружи клубились колоссальные щупальца солнечного света. Обледеневший океан трещал и постукивал, но удерживал жар. Василь понял, что происходит. Каким-то образом снаружи ледяной корки пульсировало Солнце.
Их Солнце. То самое, вокруг которого они веками водили хоровод.