Но ничего не вышло. До сих пор не вышло. Что-то такое в нашем имперском нутре сопротивляется методичной и хорошо скроенной виктимизации. И даже в проклятые 90-е, даже у представителей придавленных внешним управлением элит иногда прорывалось имперское витальное, прорезался какой-то цивилизационный кураж. И наши десантники вдруг оказывались в аэропорту Приштины. И самолет тогдашнего нашего премьер-министра Евгения Примакова вдруг разворачивался над Атлантикой, а истерзанное 90-ми российское общество находило в себе душевные силы на поддержку собственной армии во второй чеченской войне.
Вообще, виктимизация – очень опасная болезнь, поражающая цивилизации. Пожалуй, только армяне и евреи умеют иметь дело с этой болезнью. Но на это ушли у них многие века страданий. Та версия виктимности, в которую загоняют постсоветские государственные новообразования-опухоли, другая и очень опасная. По сути, это разновидность цивилизационного суицида. Именно это сейчас происходит с Украиной, зараженной галичанской виктимностью, тягучей, темной, злой. Это уже произошло с обезлюдевшими странами Прибалтики. Эта гадость разъедает сегодняшнюю Грузию. Эту гадость уже приготовили адские кулинары для Белоруссии.
А с нами так и не получилось. А ведь вполне мог появиться в 90-е годы музей самооккупации, эдакой оккупации русскими самих себя. А если и появился, то мы его пока все-таки еще не заметили. Так и не удалось свалить и оболгать Жукова и многих других, кто работал на страну. Нашлись смелые историки, которые обнаружили в архивной пыли опровержения либеральной кухонной лжи.
И сегодня мы напоминаем пациента, который скорее жив. Это удивительно, но мы еще есть. У нас появился прекрасный монумент подо Ржевом. Наш президент показывает «мультики», от которых вздрагивает весь мир. Видимо рановато нас записывать в жертвы. Мы еще поживем, порадуемся, погордимся, попростужаемся на похоронах тех, кто желает нам зла.
Что-то такое в нашем имперском нутре сопротивляется методичной и хорошо скроенной виктимизации.
Мы живем в очень странное время, когда наша культура буквально не успевает привязаться к весьма важным и значимым вещам. Наша культура не успевает освоить и присвоить новорожденное вещное. Причем это самое вещное проплывает сквозь нас и мимо нас со все большей скоростью. Уже почти испарились кнопочные телефоны, а совсем скоро, как говорят, не станет и смартфонов, которые будут заменены чипами и прочим подобным и вообще нейро-образным.
Но началась эта гонка вещного, быстро рождающегося и еще быстрее исчезающего еще в 90-е. Как минимум для нас началась. Из размеренных советских вещных ритмов мы выпали и окунулись в то вещное, которое заимствовалось, а не произрастало из нашей действительности. С этими вещами у нас так и не случились эдакие вещные романы. Эти вещи не оставили у нас и в нас следа. К таким вещам можно отнести дискеты.
Уверен, многие молодые люди уже и не знают, что такое дискеты. Не знают, каковы они на вид, наощупь и даже на вкус. Те объемы информации, которые могли хранить самые лучшие дискеты в 90-е годы, у сегодняшних молодых вызовут улыбку. А ведь тогда на дискеты загоняли газеты и банковскую информацию, всевозможные проекты и вообще все, что помещалось. Иное дело сегодня. Ну какие дискеты в наши облачные времена? Если на дискете информация еще хранилась по принципу обладания. Если на дискете ты обладал информацией, то сегодня ты обладаешь возможностью доступа в облачную информационную вселенную.
90-е годы можно охарактеризовать как апофеоз нашей вещной беспочвенности. В 90-е годы мы не производили суверенную вещность. Мы в одночасье утратили способность порождать, рожать, учреждать вещи. Мы стали эдакими потребителями вещного. Мы научились ориентироваться в чужом вещном. Мы быстро научились ими пользоваться. Мы стали народом-пользователем. И это нами не изжито до сих пор.
А еще 90-е годы подарили нам опыт вещной транзистенции, какой-то глубинной ненадежности и преходящести сегодняшнего вещного. Начиная с 90-х, мы научились жить налегке. У нас сложился опыт цивилизационного существования налегке. В 90-е годы мы жили налегке, не оставляя следов. Иногда хочется даже спросить: а мы вообще жили в 90-е? Или даже так: а не были ли 90-е нашим сном? Не приснились ли нам 90-е? А может это мы в 90-е кому-то снились? Кому-то с причудливым воображением и не очень высокой социальной ответственностью.
Кстати, дискеты были очень прихотливыми и не очень надежными. А еще их надо было форматировать. Не знаю, что это такое, но знавал я самых настоящих кудесников форматирования дискет. Скорее всего у кого-то эти дискеты сохранились. Не знаю, как у нас, а на Западе и Востоке некоторые художники используют старые дискеты для создания особенных художественных композиций.
Процедура дарения их в 90-е годы называлась «залоговыми аукционами».
