Я осторожно достала хлопковое платье кремового цвета, которое облегало мою фигуру. Хотела отдать его нуждающимся, потому что оно уже вышло из моды. Теперь же оно казалось мне самой дорогой вещью, которая у меня была. Надела платье и колготки. Носить свою старую одежду в этом доме само по себе казалось неправильным. Как будто это было напоминание о лучших временах.
Когда я вышла из ванной, Гроула за дверью не оказалось, как и его собак.
Я задержалась в коридоре, не зная, что делать и куда идти. Стены были серовато-белыми, как в моей комнате, а пол из темного дерева знавал лучшие времена.
Запах кофе в конце концов заманил меня в просторную кухню. Гроул прислонился к кухонной стойке с чашкой кофе в руке, а его собаки лежали на одеялах в углу комнаты. Он читал сообщение на экране мобильного телефона. В кухне не было ни стульев, ни стола. Очевидно, Гроул предпочитал есть стоя.
Он поднял глаза и окинул взглядом все мое тело, задержавшись на моих ногах, бедрах и груди. Я заставила себя сохранять спокойствие, чтобы скрыть нервозность, которая нахлынула от жара его взгляда.
На нем была приталенная белая рубашка, которая не могла скрыть ни его мускулы, ни очертания слишком большого количества татуировок. Мой взгляд скользнул к шраму на его шее.
– Вот, – сказал он, пододвигая ко мне чашку кофе. – Выпей.
– Я предпочитаю пить кофе с молоком, – ответила я.
– В доме нет молока. Черный или ничего.
Я взяла чашку, наслаждаясь ее теплом, и сделала несколько глотков горячего напитка. Гроул снова стал изучать сообщения на своем мобильнике, который лежал на кухонной стойке.
– В холодильнике есть яйца, если ты проголодалась.
Я уставилась на него.
– Ты это серьезно? – спросила я, ставя чашку на стойку. – Вчера Фальконе отдал меня тебе как подарок, а теперь ты притворяешься, что все нормально. Делаешь вид, что мы можем сосуществовать как двое нормальных людей. Почему бы тебе не оказать нам обоим услугу и не отпустить меня?
Он оказался передо мной прежде, чем я успела как-то среагировать. Я вытянула шею, чтобы заглянуть ему в лицо, и оказалась зажатой между ним и кухонной стойкой. Он схватил меня за талию и усадил на стойку, затем вжался в пространство между моих ног, приблизившись почти вплотную к моему лицу. Я затаила дыхание, ошеломленная его внезапным движением.
Мое сердце бешено колотилось, но я попыталась скрыть свой страх перед ним за ненавистью. Одной рукой он обхватил мой затылок, удерживая меня на месте, а затем его губы накрыли мои. Он скользнул по моим губам языком. Я издала звук, похожий на протест, но он исчез во рту Гроула. У него был вкус кофе с легким привкусом зубной пасты. Его губы были мягкими, в отличие от его поцелуя. Его язык завладел моим ртом. Поцелуй был доминирующим, подавляющим.
Я откинула голову назад, тяжело дыша, и уставилась на него. Я ненавидела его. Ненавидела за то, кем он был, но, что еще хуже, за то, что он заставил меня испытывать чувства к нему. На мгновение я позволила себе раствориться в поцелуе, потому что он помог мне заглушить печаль, страх и беспокойство. И в это короткое мгновение мне было хорошо. Просто чудесно. Так хорошо, что по моему телу разлилась приятная нега, и я ощущала покалывание в кончиках пальцев рук и ног. Это было неправильно. Боже, чертовски неправильно! Как и стоявший передо мной мужчина.
Я вытерла рот, а потом на смену блаженному покалыванию пришло отвращение.
– Не прикасайся ко мне, – прошипела я. – Никогда больше.
Он невесело усмехнулся.
– Почему же?
– Потому что ты мне противен. Ты чудовище, и я не хочу, чтобы твои руки касались меня – не тогда, когда они по локоть в крови.
ГРОУЛ
Эмоции. Я никогда до конца их не понимал. У большинства людей их было чересчур много, и они охотно их демонстрировали. Женщины в особенности слишком беспечно являли их миру. Кара не была исключением. Ненависть явственно читалась у нее на лице.
Она ненавидела меня. Как и все прочие. Она боялась меня. Как и все прочие.
Я привык к такой реакции. Мне было плевать. Я не блистал умом, в отличие от нее. Но я все понимал, и, возможно, это делало меня умнее большинства людей, работавших на Фальконе. Я знал предел своих возможностей, ощущал их каждый день и принимал их, но никогда не позволял никому остановить меня. Но несмотря на отсутствие у меня выдающихся умственных способностей, я понимал, что Кара на самом деле не была для меня наградой. Ее не поэтому отдали мне. Конечно, она величайший подарок для любого достойного мужчины, ценный дар, на который вряд ли мог надеяться кто-то вроде меня. Но Фальконе отдал ее мне не из благих побуждений.
Это не она стала наградой
