Мужики неловко выстроились возле своего «Гиацинта», пытаясь распрямиться после тяжёлой, изнурительной работы. Они в строю один раз в военкомате постояли. А тут — либо вприпрыжку, либо ползком. Впрочем, офицера это смутило мало. Он вдруг достал коробочки и стал зачитывать. И когда произнёс: «Рядовой Иван Сергеевич Воронов награждён медалью „За отвагу!“», Малой даже не поверил вначале. Стоял как вкопанный, пока мужики не толкнули его из строя: мол, иди, получай.
А вечером в только что выкопанной землянке Малой бережно рассматривал свою медаль и книжечку. Никакой ошибки! Награждён… Воронов… Медалью «За отвагу». И всё не мог понять, за что же наградили его? Какой такой подвиг он совершил, копая землю да таская боеприпасы? Не боец, а грузчик да землекоп!
А наутро началась работа. Разведчики обнаружили базу нацистов, и всё привычно завертелось. И снаряды, которые подтаскивал Малой, били вражескую технику с нацистскими крестами…
С утра я почувствовал запах детства. Тот самый, знаете, когда лето и безумное ожидание чуда. Запах солнца, травы и чего-то чудесного. Своего пионерского детства, когда русские считали украинцев братьями. Когда ярко светило солнце, а в нашей большой стране не бомбили мирные города.
Я давно считал, что утратил эту опцию и не чувствовать мне больше ТОТ запах детства. Несколько дней не мог понять, почему вдруг обострилось восприятие, а потом дошло. У нас здесь каждый день воспринимается ярче. Если и не как последний, то как рубежный…
Очередной прилёт в Белгороде или области, и едешь, стиснув зубы. Потому как опять видеть растерянность и слёзы людей. А вечером, листая новостные сводки, читать, сколько погибло и ранено в Донецке, Луганске, Курске, Брянске. Таких же мирных, виновных лишь в том, что оголтелые нацисты считают их «сепарами» и «руснёй». Мы и тогда, в 2014-м, прониклись ужасом ситуации, потому как через наш город ехали тысячи, десятки тысяч беженцев. И я встречался с ними по работе. Слушал. Записывал их рассказы. А в их глазах плескались непонимание и боль. И сейчас такие же глаза я вижу у белгородцев. Но в этих же глазах решимость и суровая уверенность в своей правоте. Донбасс не бомбил Киев и Львов. Донбасс лишь хоронил своих детей. И потому мы правы тысячу раз. Сто тысяч. Миллион.
А ещё я думал о том, как моё детство кардинально отличается от детства детей Донбасса. И от детства наших, белгородских детей. Которые слышат разрывы, а иногда и видят это. А когда дочка спрашивает, что это опять прогремело, ты вымученно улыбаешься и говоришь, что гром. Надеясь хоть так защитить её детство.
Но это не спасает. Потому что словами и шутками не остановить зверьё, много лет пытающееся уничтожить инакомыслящий русский мир. И вчера в Донецке укрофашисты убили ещё троих детей… Их убили кассетным боеприпасом прямо на детской площадке. А президент-клоун обрадовался этому и заявил, что наконец-то в полную мощь заработала западная артиллерия. Такого мрачного и мерзкого цинизма не видел мир. Но если остальной мир этого не заметил, то русский мир не простит.
С утра я почувствовал запах детства. А в Донецке фашисты украли детство ещё у троих детей. Просто помните об этом…
Время билось жилкой на виске, отсчитывая драгоценные минуты. Ту-дух. Ту-дух. Ту-дух.
— Час и тридцать минут, Ирина Юрьевна. — Операционная сестра подала зажим, а когда врач взяла инструмент, промокнула лоб хирургу, убирая капли пота.
Уже девяносто минут бригада врачей боролась за жизнь женщины, привезённой из-за ленточки. Трое мужчин в форме подъехали к районной больнице на «буханке» и заорали:
— Мы раненых привезли! Гражданских!
И забегал, засуетился медицинский персонал. Как всегда в таких случаях. Медсёстры рванулись готовить операционные. Санитарки кинулись к раненым. Срезали изорванную, окровавшенную одежду. Врачи быстро осматривали раны и определяли, кого оперировать первыми, а кто подождёт. Так на стол попала эта женщина. Средних лет. Без сознания.
Один из мужчин, который привёз, сказал санитарке:
— Держи раненую! Прямо в её дом снаряд нацистский прилетел. Муж и мать насмерть. А она вот — живая, — вытер пот со лба и добавил устало: — Пока ещё…
Санитарка махнула на мужика рукавом, мол, не каркай! И покатила тяжёлую каталку в больницу. А врач, только глянув на истерзанную женщину, тут же сказал:
— В операционную!
И вот уже полтора часа заведующая отделением простой районной больницы Ирина Юрьевна спасала жизнь раненой. Доставала осколки, которые зловеще гремели, упав в железную посудину. Останавливала кровотечение. Герметизировала органы. И стучал в виске пульс, отсчитывая драгоценные минуты. Ведь таких раненых нельзя оперировать больше двух часов. Не выдержит организм. Остановится сердце. Прервётся жизнь…
Ирина Юрьевна сделала последний стежок и устало повернулась к медсестре:
— Накладывайте повязку! И в палату!
Вышла из операционной и прислонилась к стене. Хотя мыслями всё ещё была там, в операционной, прогоняя в памяти каждое движение. Всё ли правильно сделала? Смогла ли в очередной раз вырвать у смерти жертву?
