И Воронов себя будто её глазами увидел. Насупленный, с дубинкой на поясе. И немного растерянный. Но собрался быстро, ответил что-то, улыбнулся в ответ, и они даже мило поболтали. А потом Светка предложила кофе попить где-нибудь. И рассказала, как муженёк её после начала специальной военной операции ругался с ней, поливая грязью Родину. А потом умотал в Грузию, бросив и её, и ребёнка. И Ванька вдруг ляпнул, что собирается добровольцем на СВО идти. Света посмотрела на него с уважением и какой-то нежностью и спросила вдруг:
— Если пойдёшь, я тебя ждать буду. Хочешь?
У Ваньки тогда аж дыхание перехватило. Он лишь кивнул молча и залпом допил кофе, даже не ощутив вкуса.
А потом был военкомат, и сборы. И слёзы матери. И сборный пункт. И влажные глаза Светки, которая пришла к военкомату с маленьким сыном, смешным и белобрысым. А Ваньку определили в артиллерийский расчёт. И когда Воронов заикнулся, что о пушках не знает ничего, Юнкер, который отбирал людей, хохотнул весело:
— Тяжести таскать умеешь?
— Могу, — кивнул Ванька.
— А копать?
— И это могу, — заулыбался Ваня навстречу командиру.
— Тогда годишься! Остальному научим! Надо тебе позывной придумать.
— А чего тут думать? — лениво сказал второй, который оказался Михалычем. — Мало́й он!
Так и прилепилось к Ваньке прозвище Малой. Впрочем, добровольцы, которые были намного старше 27-летнего Ивана, называли его Малым ласково и даже немного покровительственно.
Так и попал Ваня в артиллерийский расчёт огромной 152-миллиметровой пушки. И сразу же, как прибыл на фронт, разочаровался. Каждый день — будто день сурка. Приехала машина. Разгрузили снаряды. И сразу копать. А потом связист выкрикивал координаты. Наводчик крутил всякие ручки, и начиналась стрельба. Ванька таскал пятидесятикилограммовые снаряды, закидывал их, а заряжающий заталкивал внутрь. Кричал «выстрел», и бахало. Да так, что поначалу у Ваньки всё внутри тряслось и дрожало.
А потом летело в ответ. И Малой бежал в землянку, забивался в угол и читал единственную молитву, которую выучил с бабушкой ещё в детстве.
— Отче наш, — заводил Ванька, и земля сотрясалась от близкого разрыва.
— Иже еси на Небеси! — И вновь грохот. А земля с потолка сыплется за шиворот.
— Да святится имя Твое! — И снова ввинчивающийся в позвоночник свист и грохот.
— Да приидет Царствие Твое! — И снова разрывы.
А Ванька читал молитву снова и снова, сжимая в руке нательный крестик. Ему казалось, что старшие товарищи посмеиваются над его страхом, и он даже заикнулся об этом Юнкеру. Тот удивился сильно и рассмеялся беззлобно:
— Да ты что, Малой? Мы во время обстрелов все молимся! А Рябой, вон, быстрее всех в землянку прыгает! Тогда уж над ним смеяться нужно. Да и как над естественным смеяться-то можно? Тут главное не страх, а как ты с ним справляешься…
Тот день, когда прилетело в Михалыча, Ванька запомнил очень хорошо. Вроде второй месяц на фронте, но уже втянулся, притёрся. Тут иногда и недели хватает, чтобы шкурой почувствовать, куда бежать, где прятаться и когда падать. Тем более по ним прилетало постоянно — нацисты умели вести контрбатарейную борьбу, и после каждой работы их «Гиацинта» в ответ летело. Потому первое, что артиллеристы обустраивали, оказываясь на новом месте, — небольшие землянки, чтоб было куда прятаться.
И в тот раз землянки уже были готовы, да только мужики в них не побежали. На одном из участков враг пошёл в атаку, и связист проорал Юнкеру, что нашим совсем туго, потому нужна поддержка беглым огнём. Ванька даже тяжесть снарядов перестал чувствовать, живо представив, как стреляют сейчас в наших ребят фашисты из танков и бэтээров с нацистскими крестами. Бежал за снарядом, хватал — и назад, к пушке. Вкидывал тяжеленный цилиндр — и назад. И когда вокруг них начало рваться, хотел по привычке в землянку бежать. Да только Юнкер проорал вдруг:
— Беглым, ребятушки!
И Малой побежал за очередным снарядом. А после очередного прилёта услышал тихий вой, оглянулся и увидел лежащего на земле Михалыча. Рванул к нему, но тот проорал:
— Снаряды носи! Я в норме!
И Малой вытер пот, кивнул и опять потащил пятидесятикилограммовый цилиндр к «Гиацинту»…
Мужики допили чай, и Юнкер скомандовал:
— Копаем! Надо за сегодня отрыться, потому как начальство сказало, что завтра уже работа начнётся!
Малой тяжело вздохнул, взял лопату и принялся рыть очередную, уже неизвестно какую по счёту землянку. Там, дома, Светка думает, что он герой. Написала, что им гордятся все и она тоже. В школе спрашивали, когда вернётся, и вроде даже хотели его фото на стенд повесить как выпускника, которым гордится школа. А он копает да носит. Носит и опять копает. Ну какой тут подвиг? Чем тут гордиться? Ванька вздохнул тяжело и со злостью вонзил в землю лопату.
А вечером пришла машина из штаба, офицер в помятой форме и с таким же помятым, осунувшимся лицом поговорил тихо с Юнкером, и тот заорал зычно:
— Станови-и-ись!
