— Костян, — к омоновцу в окоп протиснулся друг и сослуживец Игорь, — чего скучаешь?
— Да так, — неопределённо ответил Костя, удаляя очередное фото, где они с Таней обнимались на фоне какого-то памятника.
— Мины! — заорал предупреждающе старший.
Впрочем, Костя уже и сам услышал этот свистящий, будто ввинчивающийся в позвоночник звук. Противный, выматывающий, нарастающий.
Омоновец привычно согнулся, вжался к стенку окопа, сунув телефон под броник. Рядом весело и зло скалился Игорёк:
— Опять нацикам не спится!
— Сиу-у-у, дыщ! Си-и-иу-у-у, дыщ!
— Стодвадцатимиллиметровые, зар-р-раза! — Игорь согнулся, прикрыл зачем-то голову руками, и Костя не удержался, пошутил:
— Береги руки, в голове у тебя всё равно ничего полезного нет!
Игорь заржал довольно и сказал:
— Ты что? Я в голову ем!
Когда обстрел закончился, Костя не торопился доставать телефон. Уже привыкли, что сразу после обстрела могут полезть дээргэ. То есть диверсионные группы. На прошлой неделе семнадцать нациков пытались прорваться. Пришлось принимать бой. Дээргэшники все до одного остались в поле, и Костя не очень любил смотреть в ту сторону. Вэсэушникам предложили забрать тела своих побратимов, но они лишь матерились в рацию и обещали, что скоро всем оркам придёт конец…
Впрочем, в этот раз пронесло. То ли дээргэшники закончились, то ли дураки умирать перевелись. Поняли, что на этом участке лучше не лезть. Костя вздохнул, достал телефон и вновь начал листать и удалять фотки. А перед глазами стояло письмо Татьяны:
«Костя, я сегодня узнала от твоей мамы, что ты в командировке… ТАМ. Зачем ты поехал туда? Как ты мог? Ведь это агрессия! Ты же нормальный человек, Костя! Тебя заставили? Брось всё и возвращайся домой! Как ты потом людям в глаза смотреть будешь? Вернись, всё ещё можно исправить! Я почитала про это всё. Это ужасно! Вернись, я обещаю всё забыть, будто ничего не было! Я хочу это всё остановить!»
Костя удалил очередное фото и вспомнил, как почти два месяца они были без связи. Тяжёлые бои, столкновения. Как в форме, превратившейся в лохмотья, вышли наконец в зону ротации, и с какой радостью он включил наконец смартфон, чтобы написать, что жив-здоров… А потом как трясущимися пальцами писал ответ, хотя и не писатель вовсе:
«Ты была ТАМ, чтобы рассуждать? Ты видела, во что нацисты за восемь лет превратили Донбасс? Что ты делала все эти годы, чтобы всё это остановить? Читала книжки, охала над трагической судьбой Карениной? А ты охнула хоть раз над судьбами убитых фашистами людей? Ты сладко жрала и крепко спала, пока тут умирали люди. А сейчас, вместо того чтобы поддержать страну, ты поддерживаешь врага, с которым я воюю. Не знаю, что ты там собираешься забыть, но лучше помни. А вот обо мне забудь. Не по пути нам, Таня…»
Игорь закурил и протянул сигарету Косте:
— Что там невеста твоя? — поинтересовался у друга.
— Невеста? — закашлялся Костик, выдохнул горький дым и также горько сказал: — Умерла невеста.
— От чего? — вытаращился Игорь.
— От чего? — Омоновец пожал плечами и ответил буднично: — От подлости…
Денис наконец собрался съездить к сержанту. Люда, жена его, обрадовалась. Супруг только из госпиталя выписался, после операции ходил хмурый, задумчивый. Редко-редко когда улыбнётся. И только когда про сержанта своего рассказывать начинал, преображался весь. По рассказам мужа выходило, что умнее, веселее и замечательнее сержанта Максима нет никого на свете. Он и тому научил, и про это рассказал. А здесь — сберёг.
Денис вспоминал, как ещё за полтора года до специальной военной операции отправили их в усиление к пограничникам. Тогда они впервые увидели украинских военнослужащих по ту сторону границы. Пограничник сообщил озабоченно, что из старых погранцов на сопредельной территории не осталось практически никого:
— Нагнали то ли западенцев, то ли нациков, — проговорил прапорщик, ёжась и поправляя ремень автомата на плече.
Бойцы на сопредельной территории будто поняли, что про них говорят. Один развернулся спиной и… спустил штаны, показывая задницу. А потом заорал, стараясь докричаться через поле:
— Москаляки, готовьтесь, мы вас вбываты прийыхалы!
Сержант тогда покачал головой и сообщил своим пацанам хмуро:
— Не закончится это всё добром!
— Да ладно, Макс, — нарочитой весёлостью пытался разогнать витающее в воздухе напряжение Денис: — Братский народ! Дурака валяют. Наладится всё!
— Не наладится, — вздохнул Макс и добавил вдруг: — Меня только один вопрос мучает: будем опять сорок первый год ждать, чтоб до Москвы враг даванул, или, наконец, научимся на своих ошибках?
