Той же ночью встретились в штабе батальона с нашим добровольцем, принимавшим участие в попытке эвакуации багги. Он рассказал следующее: «Едем мы „на броне“ вместе с зампотехом батальона. Подъезжаем к багги. Тут яркая вспышка, я зажмуриваю глаза. Толчок.
Проходит пара секунд, и понимаю, что я где-то, где нет точки опоры. Открываю глаза, в этот же момент приземляюсь в грязь. Благо ничего не сломал. Хватаю „радейку“, подбегаю к БМП, на ней зампотех, лежит, упершись всеми конечностями, с вопросом „Мы где?!!“
Слегка привожу в чувство зампотеха, открываю люки „бэхи“, кричу остальным, что надо срочно убираться отсюда. Уходим. Относительно легко отделались несколькими контузиями».
Таким был его рассказ о том, как наша БМП подорвалась на нашей же противотанковой мине.
Неудача с эвакуацией багги не сломила командование батальона, и на следующий вечер они организовали новую, еще более эпичную, с танком и еще одной БМП. Как ни удивительно, но на этот раз удалось забрать всю технику.
Меня разбудили в четвертом часу утра и поставили задачу пойти проводником и привести группу новых «контрабасов» на позицию «З». Попутно нужно было занести аккумуляторы для раций связисту на этой позиции.
В группе, помимо меня, было три человека. Один был средних лет, с опытом службы добровольцем в 2016 году. Два других были классическими представителями «пенсионных войск». Поэтому большую часть пути было решено преодолеть на багги, а последний отрезок длиной около двух с половиной километров – пешком.
Высадившись с багги, мы тут же «втянулись» в укрытие. Там я объяснил маршрут, и мы выдвинулись. Из-за «пенсионеров» двигаться приходилось ускоренным шагом в лучшем случае.
Пока шли деревья и кустарник, это было еще как-то терпимо, но, подойдя к «открытке», уже нет. Ее пересекать нужно было с максимальной скоростью, о чем я и предупредил группу.
Неприятное жужжание «птичек» и последовавшие за ним «прилеты» лишь подтвердили эту необходимость. Перебегая примерно середину «открытки», я ощутил ударную волну и тут же удар по левому локтю и левому бедру. Было чувство, что их обожгло. На секунду аж присел, но тут же вскочил и побежал к позиции.
Перед нашей позицией была еще одна, более крупная. В нее и залезли два «контрабаса», бежавшие за мной. Причем один из них остановился буквально в десяти метрах от входа в условиях обстрела и начал кричать, что больше не может идти. На него начали все орать, и это подействовало. Он залез в укрытие.
Позиция «З» находилась еще примерно в двадцати метрах. До нее добрался я и контрактник, шедший последним.
Мы пролезли внутрь. Я отдал связисту аккумуляторы для раций. Попросил его связаться с соседней позицией и запросить, чтобы двое наших бойцов шли к нам, как только станет потише. Снял броню и верхнюю одежду, осмотрели раны, наложили повязки. Собственно, прилетело мне два осколка: один покрупнее, чуть выше локтя, другой поменьше, в бедро. Третий пропорол ремень автомата. Кровотечений особо не было. Можно сказать, повезло, слегка зацепило.
Переждав в «норе» некоторое время, выдвинулся назад. Добрался до асфальтированной дороги без приключений, там тормознул попутный багги и доехал на нем почти до штаба батальона.
Лечение после первого ранения проходил в медроте по месту службы. Сводилось оно к уколам антибиотиками, перевязкам и зеленке.
На первом приеме врача я задал вопрос: «Когда будут извлекать осколки?» На это врач ответил, что если работает сустав, то извлекать осколок не будут, так как тут нет условий для этого. Я спросил, не даст ли инородное тело в организме воспалений и нагноений. Получил категорический ответ: «Беспокоиться не о чем! Применяются антибиотики! Осколки закапсулируются! Беспокоить не будут! Чтобы тебе его извлечь, надо разрезать полруки! Это нецелесообразно!» – и другие «отмазки».
После этого я понял, что находиться в медроте смысла особого нет, а приходить на процедуры можно и из расположения своего взвода.
Несколько дней ходил на перевязки. Потом попал на повторный прием к врачу. «Рана заживает нормально, формируется уплотнительный валик», – сказал он.
Еще через несколько дней зашел на крайний прием к этому же врачу. «Так у тебя тут нагноение! Иди в перевязочную, будем делать операцию!»
То, что назвали громким словом «операция», заняло пятнадцать минут. Врач сделал два укола, потом небольшой надрез скальпелем, потом извлек пинцетом пятимиллиметровый осколок с куском «нателки» (нательное белье, из-за чего и пошло нагноение) из раны и почистил ее, обработал перекисью. Осколок в бедре так и остался.
Почему такую «операцию» нельзя было сделать сразу, пока рана была свежей, а не ждать ее нагноения – это, конечно, вопрос. Ответ на него, видимо, кроется в методике работы наших эскулапов из медроты, привыкших лечить даже множественные осколочные за три – пять дней, не извлекая осколков.
