У меня нет задачи написать портрет Евтушенко. Только сочинить подпись к портрету, сделанному во время вручения премии «Поэт». Не ему.
Он внимательно следил за церемонией, а потом сказал, что дали хорошему мастеру, но в этот раз надо было вручить другому. И прозвучало бы это обидной бестактностью, не будь имя, которое он назвал, бесспорным. В следующем году премию «Поэт» успел получить Наум Коржавин.
Евгений Александрович Евтушенко любил участвовать в жизни. В нем была безапелляционная незащищенность. Он шел по времени, рыская в поисках твердого пути и всесоюзной, да мало ли – всемирной узнаваемости. Некоторые события нашей недавней истории казались ему прорывными, и он находил себе объяснение, почему они становились предметом его поэтического участия.
Как и многие, мечтал о Нобелевской премии и даже был номинирован на нее. А получил другой поэт. Бродский был в авторитете не только из-за Нобеля. Отношений у них с Евтушенко не сложилось, а отношение его к Евгению Александровичу стало важным для некоторых любителей поэзии. «Как сказал Иосиф Александрович…» Евгений Александрович ничего дурного Иосифу Александровичу не сделал. Даже наоборот. Но переживал и объяснялся всю жизнь.
Ну господи, сказал и сказал. Имеет же право даже талантливый человек на свое отношение (чем бы оно ни было окрашено) к нашему прогрессивному строю, к поэтам и поэзии…
Гений-то в этом деле у нас один. По-прежнему. Ревновать бессмысленно. Из этого источника пейте – там чисто! К Евтушенко часто возникало настороженное внимание с оттенком недоверия, а то и раздражения. Мелькает, ездит всюду, выступает постоянно, представляет кого-то, что-то (то есть себя), охоч до общения с широким кругом известных людей… Порой в его стихах даже возникал восторг от славных дел.
Не так откровенно, как у Владимира Владимировича, так и расплата не та.
В огромном юбилейном застолье на природе с музыкантами на дереве (там была площадка с лестницей) Евгения Александровича назначают тамадой, и в его честь грузинская певица на русском языке (надо же, выучила) поет гимн России. Старый сталинский гимн с новыми словами Михалкова. Не разделяя восторга по поводу этой песни, Евтушенко встает. Проклятый советский ген.
В нем было желание всё попробовать, испытать, что ли. Он был уверен, что может всё, за что возьмется. Не боялся и не стеснялся. Врожденный неофит. И получалось! Он был прозаиком, актером был, режиссером художественного кино, журналистом, издателем (за антологию современной поэзии, огромный и успешный труд, тоже будем ему благодарны), читал лекции, свои стихи читал блестяще и, увлекшись фотографией, снимал хорошие карточки и выставлялся. Правда, подписи к фотографиям ему не удавались.
В нем была какая-то наивная простота. Часто обаятельная.
– Какая замечательная фотобумага, Женя. Это матовая?
– Сейчас посмотрим! – говорит мастер и пытается открыть светозащитный конверт с выставочной бумагой «Илфорд».
Кажется, он недовзрослел и верил, что человеческие отношения, раз возникшие, имеют шанс быть продолженными. В сериале о литературных шестидесятниках, который рассказывает о поэтах недавнего прошлого, есть эпизод с авторским к нему отношением. Но я в сцене приезда в Москву кубинского лидера, с которым Евтушенко недавно выпивал и братался в Гаване, не увидел ничего унижающего поэта. Он по-приятельски несколько раз окликнул своего знакомого бородатого вождя, а тот даже не повернул голову на приветствие, как заурядный партийный мудило. Мог бы хотя бы остановиться или на ходу спросить:
– А вы кто такой?
– Женя, поэт!
Крупный поэт, добавим за него.
Вот Вахтанг Кикабидзе. Ему дали российский орден, а он не взял. Обиделись.
А ты бы взял?
У тебя на дорогах стоят русские танки. Военные самолеты летают над головой без всякого разрешения. Угрожают тебе оккупацией. Унижают словами и действиями.
Война в твоем доме, и те, кто с тобой воюет, отмечают тебя высокой правительственной наградой. Ну-ка, получи! Как ты будешь смотреть своим друзьям в глаза, женщинам, любящим тебя, просто грузинам? Да и как ты будешь смотреть в лицо русским, которые видят в тебе не только прекрасного актера, музыканта и певца, но мужчину. Они ведь рукоплещут тебе на концертах и кричат: «Буба, молодец!» – не только за музыкальность и невероятное обаяние, но и за готовность к поступку, которую угадывают в тебе.
Вот и он!
Кикабидзе был нам родным со своим хрипловатым голосом, со своими симпатичными, невероятного достоинства героями, пришедшими в нашу жизнь вместе с фильмами «Не горюй!», «Мимино», «Фортуна», снятыми Георгием Данелией. (Так достоверно не сыграешь, не обладая качествами персонажей.) Он и остался нам родным. Ну да, не всем. Но тем, кто открыт для верного и нежного общения и у кого в уме память о наших двухсотлетних дружеских отношениях.