Ты ничего не сможешь изменить в прошлом. Ты даже в настоящем ничего не сможешь изменить, если оно произошло… Но в изображении прошлого – можешь. Там среди вороха пленок отыщется иной твой взгляд и люди совершенно не такие, какими они представлялись в то время, когда ты в прошлый раз выбирал. На самом же деле всё осталось как было, кроме тебя самого.
Вернувшись из Парижа, я порылся в пленках и убедился, что Анри был прав. Некоторые негативы (не все, не все!) незамеченными были зря. Вот две карточки холодного сапожника дяди Гриши, чья будка стояла на Пушкинской площади у магазина «Армения». Первая (с папироской) была напечатана давно, другая (с направленным взглядом) была найдена после рекомендации Картье-Брессона.
Он жил на улице Риволи, рядом с памятником Жанне д’Арк, в щадяще освещенной модной старой квартире с большими комнатами и очень низкими потолками, что было особенно заметно, когда Картье-Брессон стоял.
Он любил Отара Иоселиани и его фильмы.
– Анри – мой товарищ, – сказал Отар. – Бери карточки, и пойдем к нему в гости. Пусть посмотрит.
– Он не будет смотреть фотографии, – сказала его жена Мартин Франк, сама известный фотограф. – За свою жизнь Анри их насмотрелся достаточно.
Высокий красивый пожилой мужчина в красном свитере вошел в комнату, посмотрел на Отара просто-таки влюбленными глазами, взял мои фотографии и поставил едва початую литровую бутылку виски.
– Я буду переводить, – объяснил Иоселиани.
Дальнейшие события попахивают хвастовством, но не преувеличением.
Маэстро сел в кресло и стал смотреть карточки.
– Не мешай ему, – сказал Отар и налил мне полстакана виски. Без закуски. Он и так не закусывает, считая, что еда, пропитанная в организме алкоголем, необыкновенно вредна для здоровья, а тут ничего и не было на столе.
Брессон посмотрел мои карточки, достал с полки маленькую, но хорошо напечатанную книжечку, подписал ее.
– Кто эти люди? – Он протянул мне фотографию десятерых братьев Лысенко из украинского села Бровахи, которые ушли на фронт и все (!) живыми (пусть и ранеными) вернулись с войны. (Позже Анри попросит прислать выставочный отпечаток «братов», чтобы включить его в выставку «Выбор Картье-Брессона», где будут собраны восемьдесят пять фотографий, полюбившихся Мастеру. По одной от каждого автора со всего мира. Россию представили четверо: Родченко, Бальтерманц, Халдей и я.)
Потом он достал из пачки вторую фотографию, третью… Отар переводил истории людей, о которых я рассказывал, порой подробно. Временами мы выходили в другую комнату, чтобы поддержать оптимистический уровень алкоголя в крови. Анри и его жена принимали наши походы к столу благосклонно, но и не участвовали, чего не скажешь, глядя на фото, которое сделала нам на память Мартин Франк, где все сняты нерезко.
За полночь праздник общения с великим Анри подошел к концу. Рассказы о фотографиях окончились. Он встал, вышел в соседнюю комнату и принес большую, недавно изданную свою книгу «Европейцы», написав на титуле: «Европейцу от европейца». Уравнял. Приятно.
На улицу мы вышли самостоятельно. Вокруг сверкал (а как иначе?) ночной Париж. Перед глазами высился конный памятник Орлеанской деве.
– Сейчас я залезу к Жанне д’Арк, – непреклонно сказал Отар. – Подсади меня на постамент, дальше я возьмусь за стремя, подтянусь и сяду за ней на лошадь.
Перспектива провести ночь в полицейском участке, пусть и французском, а не московском, не показалась мне такой уж привлекательной.
– Нет, Давидович! Это они могут расценить как оскорбление национальной святыни.
– Ничего подобного. Это акт сочувствия несчастной женщине.
Мы твердо постояли на ногах, в споре придя к выводу, что памятник, хоть и конный, от нас никуда не уйдет, отложили на время восхождение и стали ловить такси. Однако ни один водитель, заподозрив в нас не вполне трезвых граждан, не хотел сажать в машину.
Предстояла холодная ночевка на улице Риволи. И тут Отар сказал:
– Звони Наташе! Она будет рада нас видеть и отвезти домой.
Замечательная журналистка и наша близкая подруга Наталья Геворкян ответила не сразу.
– Я думала, что хоть здесь, в Париже, буду избавлена от этого московского беспардонного пьянства и дурацких обязательств.
– Нас не сажают в такси, – сказал Отар.
– О господи! За что мне такое наказание. Где вы?
– Мы у памятника Жанне. Я хотел влезть к ней.
– Ну просто законченные негодяи.
– Молодец, мамулечка! Ждем.
Пока мы ждали нашу скорую помощь, я сфотографировал Отара. Карточка передавала наше общее состояние, но, честно говоря, была далека от совершенства.
Посмотрев в Москве, в соответствии с рекомендациями
Мастера, соседний негатив, я увидел, что на нем
вообще нет изображения. Что ж, жизнь порой
не оставляет нам выбора или, напротив,
сама выбирает за нас: вы были
тогда именно такими, ребята,
и нечего пытаться
себя улучшить, говорит она,
и так
куда как хороши!