Ну вот. С одной стороны, поступок, конечно, свинский в кратковременном контексте праздника. Но если предположить отдаленные последствия несостоявшейся попытки романа, осложненной назойливым «Диором», то можно считать, что он спас меня для продолжения безалаберной жизни. К тому же этот экзистенциализм…
Так что ходатайствую перед читающей публикой сохранить
Михаила Мишина в ваших сердцах как друга.
Тем более что у него будет юбилей,
на который я на всякий случай
приду без шарфа.
Случаются люди, сделанные из благородного материала. К ним не пристает никакая пакость, и ничто их не портит: ни признание, ни восхищение, ни бесконечная благодарность за невероятное искусство профессии, ни государственные знаки отличия. Дали тебе звезду Героя Труда номер один. Ты поблагодарил. Снял ее вместе с пиджаком, надел халат, маску, шапочку вроде шлема, чтоб ни один волос не упал с твоей головы, и пошел в операционную ремонтировать самое большое и сложное чудо, которым одарила нас природа, – человеческий мозг.
Массовое производство людей неизбежно приводит к потере качества. Но чтобы проект «Человек» был оправдан, Господь под личным, видимо, своим наблюдением создал элитный вид
Нейрохирург академик Александр Николаевич Коновалов – этой редкой породы. Нет, не всякого, даже, может быть, выдающегося специалиста, или Мастера, запишу я в лучшего человека. И награды здесь тоже ни при чем, потому что он украшает награду, а не она его. Ни сценограф Миша Чавчавадзе, ни кровельщик-энциклопедист Иван Духин, ни наивная художница Мария Примаченко не были отмечены как собственное достижение государства. Но они, как Александр Николаевич, были уникальной удачей, составляя золотой фонд всего человечества.
Коновалов – русский интеллигент, в том почти несбыточном смысле, из-за редкости честного употребления, сочетания этих слов, умный, невероятно деликатный (помните такое понятие?) и скромный человек. При огромном мировом авторитете в медицинском мире.
Он красив.
И с ним не опасно дружить.
Врачи не очень любят оперировать родных и близких друзей. А он не любит, когда они болеют, но если необходима его помощь, он реализует надежду.
Тонино Гуэрра, выдающийся сценарист, работавший с Феллини и Антониони, мог оперироваться у любой европейской нейрохирургической знаменитости, но он приехал из Италии к своему другу и был прав. Тонино прожил девяносто два года, сохранив благодаря Коновалову свой уникальный дар поэта, художника, скульптора, сценариста и нежного человека.
В прежние времена немногих врачей божьей милостью называли светилами. Это он!
И Андрей Битов был спасен и, что очень важно, сохранен Коноваловым и его коллегами по институту имени Бурденко.
Не определив болезнь, его поместили в отделение психосоматики одного известного заведения. Он лежал в палате с толстыми решетками на окнах и молодым парнем с суицидным синдромом.
Вошедший доктор, весьма импозантный крупный человек, спросил меня:
– Водку принесли?
– А надо было? – Хотя мне показалось, что ему достаточно. Он провел меня по отделению, где Босх нашел бы немало моделей. Театральным жестом открыл дверь, за которой на полу корчился в белой горячке раздетый до трусов и майки человек.
– А ведь он мог бы быть Львом Толстым!
– Что с Андреем Георгиевичем? Какой диагноз?
Доктор развел руками и поднял глаза к потолку.
Я отправился за помощью к Коновалову, с которым тогда не был знаком. Его ученики, работавшие в больнице, осмотрели больного и сообщили о необходимости перевезти его в Институт нейрохирургии, где Коновалов с коллегами занялся восстановлением Битова и, как в случае с Тонино, сохранением его неповторимого интеллекта.
Судьба была милостива, подарив дружбу с достойными
людьми. Они мне дороги все. Я их не сравниваю
и не оцениваю, но позвольте мне восхититься
Александром Николаевичем Коноваловым,
раз жизнь мне дарит такие подарки.
Мои
ее украшение.
Так бывает ночью, когда проснешься и навязчивая мысль о несделанном, или сделанном неточно, или тебя обидели, а ты не ответил достойно, или ты обидел и не попросил прощения, или отважился на поступок, а не совершил его… и теперь повторяешь, повторяешь, повторяешь, как надо, как мог бы, как хотел.
Словно неуверенность (или, напротив, самоуверенность) вдруг покинула тебя, и ты внезапно оценил свое место и положение вещей вокруг, и знаешь, как будет дальше, и уговариваешь себя и мир этими бесконечными почти одинаковыми словами-заклинаниями: так верно, так верно.
А как верно?
Кто это может знать, кроме тебя? Но и ты не знаешь!
И вот щелкаешь затвором разума, пытаясь отшелушить ненужное, неважное, пустое, мертвое, и не находишь точный образ необъявленного. Или не можешь его узнать.