Второй раз я увидел его уже в своем отделе новостей. Он протянул руку и представился – Андрей Иллеш. Ага! Внук Белы Иллеша, венгерского писателя, воевавшего против фашизма в Красной армии, и сын Володи, Владимира Белаевича Иллеша, человека легендарного в газетной среде. Он всегда обгонял коллег. И Андрюша такой же. В нем бурлила страсть. Он одним из первых рванул в Чернобыль, чтобы написать честные репортажи.
Иллеш – природный журналист. Ему, как и его деду и отцу, не особенно понадобилось специальное образование (хотя многолетние попытки сдать университетские хвосты были), поскольку азарт, интерес к человеку и событию, данный от Бога талант писать ясно и образно, страсть к перемещению по земле ему заложили при рождении. Андрюша был доброжелателен и общителен. И темперамента взрывного. И это фамильное.
Отец – Владимир Иллеш – фронтовой разведчик. Начал свою войну в семнадцать лет под Москвой и закончил в Кенигсберге капитаном. Дослуживал аж до 1949‐го в Вене. Опять разведчиком. И мама – Татьяна Сергеевна – тоже была разведчицей. Дворянских кровей. Майоры ей – сержанту, а на пике военной карьеры старшине – шинель подавали. Про родителей – это ведь и про нас.
Андрюша унаследовал от папы с мамой честное отношение к профессии. Он написал сотни репортажей, напечатал уникальные книги – о Чернобыле и о катастрофе корейского «Боинга», сбитого советским истребителем, о только-только зарождавшейся мафии – «Красные крестные отцы»… Эти книги были переведены на несколько языков.
Наверное, Андрей мог бы возглавить крупную газету, умей он по тем временам приспосабливаться к меняющимся условиям жизни. Но это был бы не Иллеш. Когда редакционная политика перестала его устраивать и он понял, что не может изменить ее по своему пониманию, Иллеш, будучи успешным газетчиком, ушел из «Известий». И из журналистики.
Живших в истории – полно.
А свидетелей честных и талантливых мало.
Свою книгу «Записки безбилетника» он разделил на три
любви (город, командировки и тайга)
и одну боль (Чернобыль).
На самом деле
любовь была одна —
окружавшая
его
жизнь.
Она – самостоятельный жанр, не придуманный певицей, а выпестованный. Елена Антоновна – хороший человек. Застенчивый, нежный, честный и очень талантливый.
Еще – она трепетна. И откровенна.
Слова и музыка придуманы не Камбуровой, но принадлежат ей неоспоримо.
Так, как поет она, не поет никто. Направленно. Точно тебе в душу.
С ней не споришь и не соглашаешься, только счастливо удивляешься открытию смысла, который не то что был скрыт, а ждал момента, когда его узнáют и предъявят. И ты немедленно начинаешь дружить с этим твоим открытием стихов. И музыкой с необыкновенно доверительным Звуком, который вот уж точно принадлежит только Камбуровой.
В современной русской культуре ее имя записано отдельной строкой.
Безупречный отбор поэтического материала сочетается с тонкой, умной (возможно ли такое определение?) музыкальностью. И отвагой. Тихая и непреклонная, она с азартом и нежностью будет защищать всех, кого любит. Неважно, на двух ногах они гуляют по земле или на четырех.
Мне казалось, что природа не потратила много усилий на ее организаторские способности, однако она придумала и осуществила невиданный в мире Театр песни. Не пространство со сценой для исполнения песен, а именно театр. Небольшой, уютный, откровенный, дружественный зрителю, очень похожий на своего основателя.
Театр Камбуровой любит людей. Он окутывает их безупречной музыкой и точным словом, которых так не хватает в нашем когда просторном, когда тесном пребывании, переполненном мусорными шумами из телевизора, радио, эстрады. Работая с ней, певцы обретают качества профессиональных артистов, а режиссеры получают возможность реализовать отличные от других сценических площадок замыслы. (Вспомним чарующие спектакли Ивана Поповски.)
Мой добрый и любимый друг Лена как камертон. Ни в жизни, ни в искусстве не возьмет фальшивую ноту. И мы, почитатели, просим этот товар ей не предлагать.
Теперь середина лета. У нее день рождения. И будь в мире нормальная (ну, хотя бы) обстановка, собрались бы друзья в маленьком, но вполне драгоценном театре недалеко от Новодевичьего монастыря, чтоб устроить самодеятельное пение (пусть без Окуджавы, Фоменко, Петренко, которые выступали у Камбуровой как гости, но с Кимом, Дашкевичем, Никитиным, Юрой Норштейном… И нами – «как-уж-можем»).
В этом пении, кто бы ни вышел к микрофону,
не была бы нарушена гармония нашей любви.
И тональность будет точная:
мы нужны друг другу.
P. S.
А как мы с Леной пели дуэт Одарки
и Карася из оперы Гулака-Артемовского
«Запорожец за Дунаем»! Овация!
Собственно, пела она.
Я был в малиновых
штанах.
Болезнь – признак жизни, хотя и обременительный.