Стремление быть в форме очень роднило их с Тонино Гуэррой. Он всю жизнь выходил к завтраку: пиджак, пуловер, рубашка, ну, естественно, брюки вельветовые, очень часто красивые, и ботинки отчего-то с белыми шнурками. Словом, он всегда был одет. Может быть, стирал таким образом свое крестьянское происхождение… А происхождение Паолы мне неведомо. Как и ее женская жизнь. Хотя она часто рассказывала сюжеты про знакомых ей удивительных и знаменитых мужчин. Я тешил себя надеждой, что с кем-то из них у нее были какие-нибудь отношения. Пусть хоть виртуальный, но роман. Хотя какой с ней мог быть виртуальный?
Она была чрезвычайно склонна к игре, но до какого уровня, до какой границы она доходила, я не знаю, потому что точно так же, как Паола Дмитриевна рассказывала о бесчисленном количестве поклонников, она, как бы в порядке немедленного исправления и схождения с пути порока, тут же рассказывала, как любила мужа и как они замечательно жили. Причем это могло быть в одной фразе. Потом она моментально все это стирала и рассказывала опять какие-то истории.
Она жила вне времени не в том смысле, что она жила вне нашего времени, а вообще вне границ Времени. Она спокойно оперировала историческими фактами. Надеюсь, что точно. У нее была феноменальная память, и знания ее не обременяли. Поэтому она не старалась привести всякий раз разговор к тому, что она знает. Как старый троечник, я понимал, что идти на экзамены, в каком бы институте ни учился, а я учился в разных, надо либо зная всё, либо не зная ничего. Зная всё, ты свободен, потому что можешь вольно оперировать информацией. Не зная ничего – тоже свободен, потому что тебе все равно, о чем врать. Я даже помню позорное свое сдавание в университете иностранной литературы, когда я не знал какую-то очевидную вещь, связанную с Рабле. Но потом я так Рабле полюбил, что даже брал его в путешествия. И могу цитировать разговор Панурга с Труйоганом с огромным удовольствием, потому что там ключевой вопрос, который мы тоже обсуждали с Паолой Дмитриевной, – жениться Панургу или не жениться. То есть делать или не делать, быть или не быть. Это ведь все одного сорта вопросы, и когда Труйоган сказал: «
О философах у нее тоже было свое представление, потому что она близко дружила с Мерабом Мамардашвили и с Александром Пятигорским. Мне повезло, что у нас возникали общие знакомые.
Не общих знакомых я опасался. Потому что она ревниво относилась ко всем «посторонним» связям, которые не касались ее лично или ее друзей. То есть друзья за пределами Паолиного ареала были опасны. Они могли привести неизвестно куда, а главное, увести от Паолы. А она очень дорожила кругом.
Однажды я увидел у нее портрет Мамардашвили и сказал, что я с Мерабом был дружен, хотя на дружбу нам не хватило времени его короткой жизни, у нас с Волковой появилась еще одна чрезвычайно важная тема для разговоров. Если бы у меня была память, как у Паолы, я бы мог написать довольно большую работу о нем, потому что мы летели из Америки двенадцать часов с посадкой, выпивали (тогда можно было) и разговаривали. Собственно, он разговаривал. А я пытался понять его и даже понимал, что он говорил, но, увы, я не мог бы воспроизвести.
Паола и Мамардашвили были связаны внутренним пониманием жизни. Возможно, она тоже была благодарным слушателем, потому что едва ли она могла поддерживать серьезные разговоры с мыслителями на равных. В философских спорах желательно быть хотя бы отчасти грузином, потому что грузин, даже если он не философ, начинает партию в беседе со слова «ара». Это значит «нет» сначала, а потом уже всё, что думаешь. То есть нужно сопротивляться.
Паола, как мне кажется, не хотела сопротивляться, она хотела поддаваться. Потому что она прекрасно понимала, что так она больше узнает… Разумеется, как сильная личность, она могла сказать слово «нет», неприятия, но порой все равно выполняла обязательства, которые ей были в тягость. И лекции, случалось, ей не хотелось читать, но она читала, чтобы продолжать отношения с добрыми людьми. И по данному слову делала не очень обязательные книжки… А хотелось делать другие.
Но так и не успела Паола Дмитриевна Волкова написать те – свои тексты, которые оставили бы ее нам такой, какой она хотела сохраниться в нашей жизни. Например, она не сделала вторую часть замечательного «Моста через бездну». А книга была почти готова. И не написала «Мое Садовое кольцо». Это были бы чрезвычайно ценные и любимые ее (много раз слышал) воспоминания. Жизнь невероятных людей, сохранивших и творивших культуру, которых она любила и знала. А знала она много.
(Куда это все девается? Неужели природа столь расточительна?)
Паола была невероятно наблюдательная, ироничная и смешливая восьмидесятилетняя молодая женщина, любившая и понимавшая жизнь.
Смеялась она хриплым громким смехом. Порой в неожиданных местах.
– А что, собственно, такого смешного вы услышали?
– Ну как же: это так, а это так!