Строго говоря, хотя не всякий раз удается, но и жить здоровым лучше. На этот счет заведены специальные люди – врачи, которые призваны освободить нас от недуга или хотя бы от боли. Но никогда от смерти, потому что смертность – стопроцентна. И все попытки продлить жизнь до бесконечности входят в бесперспективное противоречие с точным божественным расчетом. Не продуктивен для продления жизни? (Вот где бесконечность.) Значит, бесполезен. Безмерна твоя власть или нет никакой, богат ты или бесконечно богат – не имеет значения. У тебя все получится, как до тебя получалось. У всех.
Продлить путь, сколько можешь и хочешь, и прийти к цели своими ногами самому – вот задача. Не дать никому, особенно власти, которая сама живет в неосознанном (или осознанном) страхе ожидания своего конца, прервать твое движение. А рая не будет.
Война бессмысленна, а подготовка к ней нормальных людей – преступна. На мой взгляд. Им надо идти по миру своей дорогой. Не по войне. Умирать не хочет никто. Но население, инфицированное дрянной государственной политикой, не против того, чтобы где-то кого-то убивали.
А ведь это все равно нас убивают, если мы люди.
И тут доктор.
Он за то, чтобы мы выжили свое время. И дольше шли до цели, не потеряв радости от движения. Без боли. Он не говорит про рай, он, в идеале, только стремится избавить нас от ада. Значит ли это, что хороший врач объединяется с пациентом в молчаливом сопротивлении? Он просто делает свое дело. Зная и умея.
Профессор Сыркин – такой доктор. Его пациенты живут долго, и он не хочет, чтоб им приказали долго жить. Терапевты, кардиологи не совершают одномоментных ярких подвигов «пришил-отрезал-победил». Они тактично кропотливы, долговременны и часто со скрытой иронией относятся к болезням. Но не к больным.
«Первую половину врачебной жизни я назначал лекарства, – сказал он как-то, убрав из моего рациона модные и недешевые таблетки. – А вторую половину я их отменяю».
Очень давно (тогда он еще назначал) я познакомился с Абрамом Львовичем, когда он спас Аркадия Райкина, у которого случился инфаркт на концерте в Кремлевском дворце. И спасал его после этого еще много лет. Битов, Андреев, Тарасова, Волчек, Ширвиндт – известные имена, и общаться с ними доктору интересно, но лечит он не имена, а людей, и вылечил их изрядные тысячи. И достойных учеников наплодил немало, и по сей день занимается со студентами, прививая им среди многих знаний важнейшую установку для действительного врача: защити!
«Я вами доволен!» – говорит он, и это означает, что ты можешь жить дальше, в том числе и его заботами.
У меня тоже есть желание сказать профессору, что я и другие его принужденные друзья им довольны. Но эти слова будут означать благодарность за себя, а не за исполненную заботу о другом. В этом разница между нами.
Светило – так когда-то называли врачей,
чьи профессиональные
и нравственные
качества были безупречны.
Врач нужен только живым. А политрукам сгодятся и мертвые.
Из них получаются иной раз удачные примеры.
Мне примеры не нужны. Мне нужны живые
сограждане. Я – за страну
врачей.
О ней писать мне как-то не с руки, не тот жанр, а рассказать – пожалуй. Тем более что она была блестяща в беседе. На девятом десятке лет она оставалась равноправным и равносильным партнером любой «высокой» компании. Нет, какой там «равносильный»… За ней надо было тянуться, чтоб не потерять ее расположения и интереса. (Она читала историю искусств во ВГИКе и на Высших сценарных и режиссерских курсах, писала книги и просвещала как историк искусства телезрителей канала «Культура».)
Паола дружила с Гуэррой. Она со многими дружила: с Тарковским, Мамардашвили, Соловьевым, Хамдамовым… Но с Тонино Волкова была особенно близка. Она помогала издавать его книги в Москве, писала замечательные статьи, беседовала… У него дома в Пеннабилли мы и познакомились. Общаться с ней было удовольствием. Надо только слушать.
Она рассказывала, что учила почти всех кинематографистов (кто хоть чему-нибудь учился), и я обнаружил, что она очень много знает и свободно оперирует знаниями. Не то чтобы она их собирает для того, чтобы процитировать, а они спокойно из нее выходят. Я оказался для нее благодатным материалом, потому что памяти у меня нет, и она мне могла рассказать историю, потом, через месяц-полтора, когда мы встречались, опять тот же сюжет, и я с большим интересом слушал. Потом она спохватывалась:
– Я же вам это рассказывала!
– Да. Но я все равно ничего не запомнил, так что в следующий раз вы опять можете всё повторить.
Она никогда не выглядела приблизительно и одета была продуманно. Паола Дмитриевна знала, что ей идет, и как бы невзначай надевала все то, что точно шло ей, но при этом говорила: «Я так похудела, просто нечего носить».