– Вам нельзя железный занавес, – говорит. – Образ потеряете. Отдыхайте лучше.
– А рулить кому?
– Есть один пацан.
– Натащит грязи в демократию.
– Нет-нет. Сирота, так сказать. Руки чистые, сердце горячее…
– А голова?
– Голова, Борис Николаевич, холодная. Как у покойника.
– У Андропова? Он ведь тоже детдомовский.
– Куда тому? Как у основателя приюта кристальных детей Феликса Эдмундовича. Никому тепло не будет. Только прическа другая.
– Тот, говорят, идейный был. Опасно.
– А этот своих не тронет. Сколько ни накопят.
– Как же его народ полюбит после меня?
– Обыкновенно: войну на юге нашей Родины развяжут, взрывы в городах произведут, олигархов кое-каких посадят, телевизор захватят, газетки поприжмут, Олимпиаду втюхают, сникерсов побольше завезут, с Западом поссорятся – всем и понравится.
– Ну, эт-та… Чтоб не очень, все-таки. – И заснул.
Путин учился на питерского юриста, как Ленин, и быстрый ум проявлял тоже с детства. Спросят: кто дома с населением на воздух поднимал? Он тут же: «Террористы». Что будем делать с Чечней? Мгновенно: «Мочить в сортире». Что с подводной лодкой? Он немедленно: «Она утонула». Почему столько мирных граждан положили при Норд-Осте и Беслане? Сейчас же: «Главное, враги не ушли от возмездия, и свидетелей нет». До того всё знал.
Народ видит: строгий. И ну его любить. Но некоторые, у которых кое-какая память на страх, круг начертили вокруг себя, как гоголевский Хома Брут, и причитают: «Чур меня, чур!» И у него тоже страх в анамнезе – помнит, чем другие сироты биографии закончили.
«Поднимите мне рейтинг!» – говорит сатрапам.
Те так постарались, что прямо нечеловеческий стал. Почти всех покрыл.
Приходит к Путину товарищ по Ленинградскому сиротскому дому. Не красавец, конечно, зато не добрый, не бедный. Ну, он там один такой – Сечин, остальные щедрые, бедные, добрые. Не спутаешь. И говорит угрюмо:
– Срок подходит… (Путин прямо вздрогнул.) Я не это имел в виду. Может, на царя пойдем баллотироваться? Бояться нечего – Ипатьевский дом еще в позорные девяностые Ельцин порушил.
– А премьер-министром кто будет?
Тот потупился.
– Не забывайся, с кем говоришь, смерд. Вали отсюда, найди себе компанию по рангу…
– Нефтяную можно?
– Ну, не газовую. Медведева позови.
Тот приходит. Тоже юрист из Питера.
– Хоть ты на флоте не служил, заступишь на вахту. Четыре через восемь. Слова выучи пацанские. Победоносную кампанию какую-нибудь развяжи. Надо подняться с колен… Да не суетись, я в переносном смысле.
– Можно спросить, как будет называться строй, при котором как будто станет жить страна?
– Сувенирная демократия. Пока. А через четыре года решим.
– А народ примет?
– Народ примет. Занюхает рукавом. И одобрит.
Финальный комментарий:
Кстати: Лживая оппозиция утверждает,
что Путин под одеждой
но восемьдесят пять
процентов населения этому не верит.
И правда, подумать страшно.
Страшно думать,
товарищи.
В аду, среди чанов с кипящей смолой, полных страдающих грешников, в углу на сцене лабает джаз.
– Я гитарист, возьмите меня, – выгадывает новичок, которого черти вилами гонят к котлу.
– Ты выбрал. Становись! – говорит шеф. Они играют, играют, играют…
– А кода когда? – спрашивает гитарист.
– Никогда!!
Нет легкости. Клянусь, нет легкости сегодня в отношениях между художником и властью. Неискренне любят ведущие деятели отечественной культуры руководителей своих. Небескорыстно как-то. Ненатурально. А ведь какое чувство может вызвать признанный всенародно лидер у признанного всенародным лидером мастера нужного искусства, кроме восторга? Да, неподдельный восторг. Ибо! Служение – вот счастливый удел творца современной культуры. А наши как-то не все еще бесстрашно вступают в тренд. (Я правильно употребил это русское слово?) Оглядываются: не остаются ли следы этого самого тренда на чистом паркете высокого и нравственного и так далее стиля.
«Выгадывают, – говорит выдающийся современный сценограф Сергей Бархин. – Сидят в говне и выглядывают». А надо бы с головой. С верой.