– Тебе повезло, старичок! Ты увидишь мою последнюю вещь.
– Я видел уже, – заерзал буддист.
– То была предпоследняя. Только что я написал для американского посла картину «Перл-Харбор» про главную победу США на тихоокеанском театре.
Молодцы сбросили простыню, и взгляду предстало море, усеянное обломками японских самолетов, американские корабли, палящие из всех орудий, и два моряка – негр и белый, – прильнувшие к прицелу зенитного пулемета.
– Портретист ты хороший, лица узнаваемые, – прищурился буддист. – Это ведь Анжела Дэвис и Бобби Фишер? Глаза великоваты…
Но Грызунов уже скрылся в воротах посольского особняка.
Буддист протер очки и, подумав: «Одаренный ведь человек… уж лучше бы Мохаммеда Али написал, мужик все же», направился в винный отдел магазина «Диета»: «Одну “Прибрежного”, барышня!»
Намереваясь выпить свой портвейн в ресторане Дома архитекторов, он отправился в сторону бывшей Собачьей площадки, как вдруг почти с ужасом услышал конский топот и восторженное ржание: «В Кремль! Меня позвали в Кремль. Они признали старика Грызунова! Я создам им шедевр. Они создадут мне музей! Сам Михаил Андре…»
Не раздумывая, буддист заскочил в случайный подъезд и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Ему открыла незнакомая женщина лет сорока, у которой Золотарев прожил счастливо месяца три, в общих чертах обдумав макет и костюмы к «Трем сестрам», пока Грызунов работал над заказом Суслова.
«Протокционист» Грызунов у Суслова ничего не попросил, разве что карандаш на память. «Глуп, но честен, – подумал Михаил Андреевич, – но если он заставил так подумать, то не так уж глуп».
– Предлагаю вам отобразить, Сидор Артемович. В образах.
– Задача понятна. Старик Грызунов не то изображал, отражал.
– А теперь надо – то!
– Стена для картины большая нужна, к ней музей, краски, само собой, лес, мануфактура, холст, масло голландское, мастерская новая…
– Масло будет наше, вологодское.
«Напишу им заказную картину, – думал Грызунов, – зато потом – свобода! Вольная живопись. Чистое искусство: хоть в концептуалисты, как Кабаков, хоть в вольную живопись, как Нестерова, хоть в православную. Буду святых писать. Только выноси!»
Еще не просох ремонт в большом особняке на Волхонке, а первый вариант полотна величиной со штрафную футбольную площадку был готов.
На чапаевский тачанке, запряженной Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным, заказчик в папахе, тонких очках, чуть ли не в пенсне, сидел у развернутого назад пулемета «максим», держа на прицеле последователей высокой идеи пролетарского интернационализма, равенства и некоторого братства, а также признанных достойными предшественников.
Левый коренной – Маркс – был похож на могучего битюга с широкими копытами, на коротких мощных ногах основоположника.
Пристяжной рядом с ним – Энгельс – напоминал английского кровного жеребца. Он закусывал удила и косил умным глазом влево. Грива его была подстрижена, а хвост на две трети обрезан.
Сталин поначалу был крупнее других, но со временем образ отстоялся, и Грызунов с одобрения заказчика написал его в виде дикой лошади Пржевальского (на которого Сосо был похож: см. памятник с верблюдом в Санкт-Петербурге), усы напоминали львиную гриву. Он был одет в мягкие кожаные сапоги, но на дороге оставлял все-таки следы копыт. Грызунов пристроил его правым пристяжным, несколько на отлете, чтобы можно было без хлопот заменить его на другого. (Что скоро и сделал: сначала был впряжен серый в яблоках пони Хрущев, а потом – каурый жеребец Брежнев.)
Ленина, однако, художник не отважился изобразить в виде коня, и потому Владимир Ильич шагал (запряженный все же) рядом с Марксом в партикулярном платье. Постромки тянулись из-под проймы жилета, куда, по кинематографическому образу, он обычно закладывал большие пальцы рук. Они и теперь были там же. А голова несколько наклонена влево, к Марксу.
Суслову и всему политбюро картина нравилась, но образ Владимира Ильича все-таки смущал (эти постромки), и скоро прыткий Грызунов освободил вождя от сбруи и посадил его самого на калмыцкого конька, в облике которого угадывался не то Плеханов, не то Бухарин (но, боже упаси, только не Троцкий). Ильич скакал форейтором на правом кореннике, с выражением тревоги, вырвавшейся из-под контроля художника (с ужасом даже, я рассмотрел), оглядываясь на сидящего у пулемета Суслова, дружески держащего на прицеле известных в стране персонажей, среди которых можно было различить то видного военачальника, то писателя, то артиста.
Говорили, что сюжет картины, как притча, передавался тайно из уст в уста наркомами до- и послевоенных внутренних дел и идеологами высокого полета, но только Михаилу Андреевичу удалось найти талантливого (чтобы все были похожи) художника, сумевшего воплотить замысел поколений ответственных за страну работников.
Идеологическая картина маслом, как сказали бы теперь, была написана в стиле онлайн. Сам Суслов, как и многие предшественники-последователи, не понимал, что сидеть ему в тачанке недолго.