Менялись лидеры, менялись их подданные, мир менялся, а Грызунов, поседевший и полинявший, все сидел на лесах перед нескончаемым бессмертным произведением и клал краски изо дня в день, корректируя время, замазывая одних персонажей и нанося на холст других.
Художник-буддист Золотарев за прошедшие годы тоже не посвежел. Он оформил все пьесы Чехова в разных театрах, получил профессиональный приз за «Чайку» и теперь, взяв бутылочку российского портвешка, шел по Волхонке, осматривая сквозь толстые линзы места, где можно было бы его выпить.
«Выставка-музей онлайн-картины “Великое настоящее”. На ваших глазах творю историю.
Рождение эпопеи он видел в ее зародыше, когда однокашник Грызунов позвал его на первый вернисаж с доброй выпивкой для друзей. «Далеко ли он зашел?» – подумал буддист, толкнув дверь.
В музее был выходной, но мастер творил. Махнув белой гривой, он закричал: «Смотри, Золотарев! Микеланджело и я провели годы на лесах. Он писал то, чего не было. А что я пишу – то и есть!»
Запряжка на полотне исчезла, но четверка сохранилась. Впереди трусцой в олимпийских костюмах Bosсo di Ciliegi бежали Столыпин, Брежнев и Никита Михалков. Несколько на отлете справа на восстановленной лошади Пржевальского сидел генералиссимус Сталин в чохе, где вместо газырей на груди торчали крохотные (образ!) ракеты СС‐300. Тачанку Грызунов заменил на длинный черный бронированный лимузин с темными стеклами. Пулемет «максим», однако, как дань традиции и преемственности, из прорези в заднем стекле был направлен на толпу последователей и преследователей, до минуты написания картины единым народным фронтом бредущих за кортежем.
В первых рядах, с искаженными от сопричастности и доверия к большому делу, в итальянских костюмах, надетых поверх кевларовых бронежилетов (на всякий случай), угадывались близкие соратники хозяина «мерседеса».
В стороне, вне сектора возможного обстрела из «максима», журавлиным клином шествовала с любовью выписанная группа церковных иерархов в золоченых одеждах. Они вздымали к небу руки, все без часов.
За ними политические тяжеловозы средней дистанции, рулилы неестественными монополиями, дрессированные олигархи и самонаводящиеся руководители следственных органов, кривоватые от вранья обитатели Думы и этого, как его, Федеративного Совета. Дальше – верные власти силовики с оттопыренными от камней пазухами, судейские с повязками на глазах и телефонной гарнитурой в ушах; ручные, вполне узнаваемые деятели культуры и искусства и на отшибе – небольшая стайка все еще диких.
Стадо юных жеребят под седлами, частью в шорах, частью с наушниками и айфонами, с логотипами центральных телеканалов на экранах, эскортировала танк, изготовленный на Уралвагонзаводе. Из башни торчал нефтемаршал Сечин с обнаженным мечом в правой руке. Танк тащил колесную платформу с клеткой, в которой сидел Ходорковский.
«Меч коротковат, – сказал Золотарев, отхлебнув из бутылки. – И сюжет похож на “Пугачева” Тани Назаренко».
Грызунов махнул рукой – неважно. Смотри, мол, дальше.
На зеленой траве на околице брошенной серой деревни беззаботно резвились молодые неоседланные коньки и кобылки. Некоторые в зубах держали биометрические загранпаспорта нового образца.
В пыли за обочиной, под сенью нефтяных вышек, торчащих из нового здания Мариинского театра, брела почти неразличимая (разве что Навальный угадывался) оппозиция, оглядывающая не замечающую ее массу людей (написанных весьма небрежно). У некоторых, впрочем, читались разумные озабоченные лица. Другие довольно улыбались, поднимая над головами пенсионные книжки и билеты в Анталию и Эмираты. Этих было много больше.
Ближе к горизонту, на границе различимости (почти наброском), были обозначены идущие строем раскосые персонажи в конусообразных соломенных шляпах и френчах.
Вдоль дороги у бесчисленных паркоматов толпились тучи граждан, стремящийся оплатить свое место на обочине, дающее возможность никуда не идти вовсе, а лишь наблюдать и приветствовать.
По выделенной полосе в кроссовках и джинсах с компьютером и книжкой каких-то законов под мышкой в другую сторону шел современный просвещенный мир. Бодро и безразлично.
Но и на него мало кто обращал внимание.
– Ты вырос, Грызунов, —
допивая портвешок, сказал Золотарев. —
А я всё Чехова да Чехова…
– Ты трактуешь произошедшее, старичок,
а я пытаюсь отразить то,
что никак не состоится.
Что ни день,
одних замазываю,
других дописываю.
Пытался заказчикам угодить, а всё мимо.
– Может, и не мимо, – сказал буддист, почесывая
красный нос. – И когда закончится это? —
Он кивнул на картину.
– Никогда! – заржал, как когда-то,
Грызунов.
Рок не ведает, был ли умысел в твоих поступках или ты совершил их нечаянно.
Снисхождения можно ждать от тех, кто наделен способностью совершать те же ошибки, что совершаешь ты, или мог бы их совершить. То есть от людей, способных к пониманию, а значит, к прощению.
Рок не прощает. Обстоятельства ему безразличны.
Он безошибочен.