Дубликат кассеты у меня был. Это потом, расслабленный перестройкой и руководящей силой (даже по отношению к КГБ) партии, я потерял бдительность. После ночи 9 апреля 1989 года, проведенной на проспекте Руставели, и в последующие дни я собрал на магнитофонную ленту огромное количество свидетельств трагедии с разных сторон, в том числе сведения от начальника госпиталя Закавказского военного округа. Все эти бесценные пленки (оригиналы!) вместе с аудиозаписью самого погрома отдал Собчаку, который знал о моих сокровищах. Анатолий Александрович, возглавлявший депутатскую комиссию по тбилисским событиям, под честное слово, что вернет, взял штук десять пленок. Часов пятнадцать свидетельств. Они помогли комиссии нарисовать более или менее ясную картину событий. Весьма более или менее. Но тогда и этого было немало.
А кассеты, мои кассеты? Мои уникальные записи мне так и не вернули. «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?..»
И подумал я о федоровской кассете: вот приду я на вечер или в гости, поделюсь радостью от старых романсов Алексея Борисовича. Захочется дать послушать и размышления его, а там: «Ё. т. м., Юрочка! Что же это за власть такая!» А власть та же самая, и побежит их гонец из моих знакомых в «контору». И опять арестуют деда Федорова… Это я мотивирую – сейчас. А на самом деле, безо всяких мотивов, хотелось свою кассету вернуть.
А на ту пору приезжает мой добрый товарищ тех времен Нугзар Акакиевич Попхадзе – председатель Гостелерадио Грузии. (Кстати, именно из тбилисского его кабинета в ЦК партии, где он был уже секретарем, я диктовал в «Литературную газету» репортаж о событиях 9 апреля. Газета тогда материал не опубликовала, а напечатали его в «Молодежи Грузии», и, хотя тираж советские солдаты изъяли, типографские рабочие сберегли несколько сотен экземпляров и тем, как сказал мой друг, знаменитый актер Гоги Харабадзе, сохранили мне имя.)
Попхадзе договорился о моей встрече с куратором или начальником останкинской службы безопасности. И я пошел на явку.
– Отдайте кассету, – говорю, – пожалуйста!
– А вы знали, что там?
– Конечно знал. Но задачи политически разлагать Останкино у меня не было.
Алексей Борисович Федоров давно погиб под троллейбусом. Он поставил ногу на ступеньку, а водитель в темном Питере не увидел его, закрыл дверь и тронулся. Его затащило под колесо. А накануне он был в бодром здравии и сказал мне: «Я чувствую, ко мне начинает подкрадываться старость».
Начинает подкрадываться… на восемьдесят четвертом году жизни. Да какой жизни!
Федоров был из купцов. Он женился впервые на дочери фабриканта бильярдных столов. И сам играл как бог. Может, ради бильярда и женился. Кто знает? Перед Первой мировой войной он уже служит в Царском Селе ремингтонистом, у начальника (по-нынешнему) автомобильных войск Секретева, а секретарем у генерала был Маяковский – тоже бильярдист.
Маяковский в игре был жесток и несимпатичен. Это я знал и без деда. Отец замечательного писателя Александра Житинского и его брата, моего университетского однокашника Сережи, адмирал, будучи мальчиком, играл в Симферополе на бильярде с Маяковским и проиграл всё. Бильярдная просила, чтобы Владимир Владимирович дал пацану хоть в долг денег, чтоб он мог добраться домой в Севастополь, но поэт был непоколебим: нет денег – иди пешком.
И тут, рассказывая о бильярде, я вдруг замечаю у куратора живой человеческий интерес.
– Он и маркером был, а оттуда подался в Первый артиллерийский противовоздушный артдивизион, – говорю я куратору и вижу, что артиллерийское прошлое Федорова его не интересует.
– Вы – бильярдист?
– Играю немного.
– Давайте сделку: вы мне кассету, а я вам Гофмейстера «Искусство игры на бильярде». Это лучшая книга.
– Я слышал. Однако…
– И фирменный американский синий мелок.
– И мелок!.. Ну что ж…
До следующей встречи с куратором и его передачи мне секретных аудиоматериалов в обмен на мелок есть время, чтобы вернуться к рассказу об Алексее Борисовиче Федорове.
На партийную чистку Федоров не пошел: из купцов, служил у царского генерала, близкого к кружку Вырубовой, да еще и беспартийный. Он словно растворил свое прошлое и, хотя не скрывал его, начал новую жизнь певца городских старинных русских романсов и стал популярен в провинции. Голос у него был чудесный, слух и вкус – на зависть, а обаяние… Какое же у него было обаяние! И озорство. Он был настоящий артист. Дамы Тифлиса в светлых платьях и широких шляпах, мужчины сплошь при усах и с офицерской выправкой бросали к ногам питерского гастролера Алеши Кочевого (такой сценический псевдоним взял Федоров) цветы в городском саду. Да разве только в Тифлисе!