Свободные полеты в гамаке полностью

– Придумали коммунистическую мораль! Ха! У них мораль – по профессиям. У сексотов и энкавэдэшников тоже своя мораль? А вот и нет, они все аморальны! Нет человеческого, нет морали!

– Леша! – в этом месте говорила Нина Сергеевна, что-то вспомнив из своей прошлой жизни.

– Молчу, молчу! Вот только последний кусок зачитаю, чтобы вы знали:

«Людей, которые верят в торжество идеала всемирного братства, негодяи всех стран объявили вредными безумцами, бессердечными мечтателями, у которых нет любви к родине.

Забыто, что среди этих мечтателей Христос, Иоанн Дамаскин, Франциск Ассизский, Лев Толстой – десятки полубогов-полулюдей, которыми гордится человечество. Для тех, кто уничтожает миллионы жизней, чтобы захватить в свои руки несколько сотен верст чужой земли, – для них нет ни бога, ни дьявола. Народ для них – дешевле камня, любовь к родине – ряд привычек».

– Со-гла-сен!

Потом он брал гитару. И пел.

Когда мы приходили в мастерскую к Федорову, нас всегда ждала «маленькая», две бутылки пива, соленые огурцы, черный хлеб. Девушки, за которыми мы ухаживали, теряли к нам интерес, едва он начинал говорить, а уж когда пускался в романсы… И в женщинах понимал.

– Ну, что ты загрустил?

– Ох, Алексей Борисович, и без нее не могу, и с ней не могу. Что делать?

– Не женись, – говорил он тоном философа Труйогана, к которому Панург обратился с вопросом.

– А на ком жениться? – спрашиваю я, словно продолжая диалог, написанный Рабле.

– А жениться надо на женщине, с которой можешь и без которой можешь. – И, взяв в руки гитару: «Не уходи… Побудь со мною…»

Ну, что скажете?

А тут появились в редакции кассетные магнитофоны, и я, вместо того чтобы записывать что-то общественно значимое для привития морального кодекса строителя коммунизма, решил записать деда Федорова. Все было традиционно. Двор Капеллы, стол. Нина. В центре я разместил портативный «Филипс» и дал отмашку: «Пойте!»

И он запел! Чистым, ясным голосом, без привкуса возраста, но с ароматом прожитого времени…

Эту чудесную кассету я отдал редакторше главного тогда останкинского телевидения, отмотав пленку и установив метку на нужной песне.

Редакторша принесла кассету в огромный звукоцех Останкино и, сообщив оператору, что на ней неслыханной красоты старинные романсы, попросила переписать их для передачи о моей выставке в Центральном доме художника, которая разместилась там благодаря доброте великого музейщика Василия Алексеевича Пушкарева и активности замечательного искусствоведа и безусловной московской достопримечательности Савелия Васильевича Ямщикова. Романс на фоне портрета – красиво. Звукооператор включил громкую связь, чтобы порадовать коллег дивной музыкой. Отмотал пленку на начало, включил, и на все Останкино раздался прелестный тенор Федорова:

– Ё. т. м., Юрочка! Что это за власть такая! Ты посмотри на эти с позволения сказать лица, послушай их речь, что они говорят, это же полная х…я! Я тебе прочту у Горького (ну, как без него!):

«Нет яда более подлого, чем власть над людьми, мы должны помнить это, дабы власть не отравила нас, превратив в людоедов еще более мерзких, чем те, против которых мы всю жизнь боролись».

Люди приникли к динамикам. Подобных текстов, украшенных такими полноценными комментариями, в Останкино не слышали. Никто не прерывал политинформации старого трубочного мастера, и, когда в коде после высказанных претензий к строю и очередной цитаты о том, что «великое счастье свободы не должно быть омрачено преступлениями против личности, иначе мы убьем свободу своими же руками», он произнес: «И панели песком не посыпают!» – а затем тронул, наконец, струны, в студию вошли специалисты из Первого отдела и арестовали Алексея Борисовича Федорова посмертно.

Этой операции предшествовали ночные звонки зампреду Гостелерадио Энверу Мамедову с сообщением, что в эфир пытались протащить антисоветчика. Мамедов был и есть человек умный и опытный. Скандал был спущен на тормозах. Передачу тем не менее закрыли. Кассету изъяли.