…И тут танчик. Такой веселенький шансон времен Первой мировой. А чего, на легкую войну шли. Интеллигенция, писатели, культурные люди поддерживали кампанию. Война, знаете ли, укрепляет дух. Кончилось это скверно, как помнится, – переворотом, расстрелами этой самой интеллигенции, массовой гибелью от голодомора, братоубийственной гражданской и, наконец, ленинско-сталинским геноцидом против собственного народа. Ужасом закончился этот шансончик.
Но во все времена:
Ах, как он пел!
На кухне маленькой неудобной квартирки мы садились за стол, накрытый красавицей (в прошлом) Ниной Сергеевной, отбывшей свой срок в политических лагерях на Колыме, а потом еще на десять пораженной в правах (каково словосочетание!).
Алексей Борисович брал «старину семиструнную», но (!) прежде, разумеется, выпивали по маленькой и беседовали. Ах, что за прелесть были эти беседы на федоровской кухне.
– Не любил я этого Сталина. Вон, Нинка сколько из-за него отмучилась, но хоть живая. Я так и сказал одному типу в пирожковой на Невском. Он искал во мне сочувствия к этому бандиту. Сказать-то сказал, да, знаешь, оглянулся от старого страха. А это ведь тоже он.
– А трубки ему делали?
– Он трубочник был херовый. Держал трубку, как символ власти. Скипетр и держава в сухой руке. При нем больше никто трубку курить не осмеливался. И набивал он ее папиросным табаком. Понимаешь. Партийцы попросили меня сделать три трубки к семидесятилетию Сталина. В подарок. Бриар (корень древовидного вереска) привезли. Потом ездил я в Москву в Музей подарков. Смотрел, лежат ли они в витрине. Не было моих трубок. Себе оставил. И меня это порадовало. Вот, Юрочка, профессионал во мне в тот момент победил гражданина.
Мой студенческий друг, замечательно образованный Витя Правдюк (впоследствии – известный телеведущий, журналист и писатель), затевал с дедом литературные споры, которые почти всегда заканчивались тем, что Алексей Борисович доставал тоненькую книжку в бумажном переплете, изданную в начале 20‐х годов прошлого столетия. Это были любимые им «Несвоевременные мысли» Горького, которые Федоров из конспиративных соображений обернул в плотную розовую бумагу и крупно черной тушью написал: «Д. С. Мережковский “Грядущий хам”».
Литературный спор неизбежно приводил к цитированию почти целиком подчеркнутого текста старого издания, с комментариями, в которые нет-нет да и забредали оппоненты, свидетельствующие знание русского языка Федоровым и верное его употребление отдельных однокоренных слов. Мы ему мягко напоминали, что за столом его жена. Мол, не в мастерской мы, но он весело отвечал:
– Ничего, Нинка весь этот вокабуляр пассивно усвоила в «Дальзолоте». Вот слушайте:
– Ну! – Озорно смотрел на нас восьмидесятилетний, круглолицый, невероятно обаятельный мальчишка. – Я вам больше скажу. – И он опять открывал книжку:
– Вот поэтому они (т. е. советская власть) и прячут этого Горького. – Он наливал стопочку и уже было готов был взять гитару, как, что-то вспомнив снова, заглядывал в «Несвоевременные мысли»:
Цитаты из Горького перемежались тостами, спорами и собственными соображениями, из которых самым щадящим было то, что эти «басские (скажем так) большевики разрушили мечту человечества о свободе и равенстве» – она дискредитирована. Всё! Больше идей у них нет (что мы и видим).