А потом пропал голос, и в жизнь профессионального в прошлом бильярдиста вновь вкатился шар. Полосатый. Один. Федоров покрутил его в руках и выточил трубку, которую курить было нельзя. Слоновая кость горит со скверным запахом. Но занятие его захватило…
За свою жизнь он потом сделал тысячи трубок и ни разу не повторился. Он был художник, и настоящие ценители моментально заметили его. Алексей Толстой, матерый трубочник, говорил: «Трубки у тебя, Алексей Борисович, теплые, хамства в них нет». А и правда, не было. Какой-нибудь легкий флюс случался, ну, так это признак индивидуальности. Зато каждая из них рождала и дополняла образ.
С Тимуром Гайдаром мы вспоминали, как дед не отдал ему заказанную работу, когда тот пришел к мастеру: «Я думал, вы гигант, а оказалось, невысок и плешиват, как я. Да она из вас пародию сделает. Приходите через пару дней за другой».
Федоров мне был родным человеком, и я хвастался им перед женщинами и друзьями.
Приходить к нему в мастерскую с дамой было одно удовольствие: старинный элегантный комплимент, пара мажорных аккордов – и ты превращаешься в предмет на манер чурки из бриара. С мужчинами другое: он рассматривал, беседуя, гостя, словно прикидывал, какая трубка ему подойдет.
Пришли с Ярославом Головановым («маленькая», пиво, огурцы, хлеб, как вы помните), посидели, попели. Слава попросил сделать трубку.
И сделал.
Он был игрун и философ. Сименону, который курил федоровские трубки и писал ему восторженные письма, он сочинил, ну, как курьез, разумеется, трубку на колесиках, которую писатель мог катать по столу и курить без помощи рук. А всерьез небольшую идеальных пропорций прямую, короткую Сименон выставил в «Пайп клубе», и она была признана трубкой года.
Перед Олимпийскими играми в Мюнхене в тысяча девятьсот семьдесят втором году я попросил деда повторить мне трубку Сименона. Повторить он не смог: «Ты не Сименон, да и я не тот, что был пару лет назад». Но похожую сочинил. С этой узнаваемой трубкой я отправился в Мюнхен пофорсить. Денег на две недели дали немного – сорок марок. Джинсы «Ливайс-517» – судьбообразующая покупка. Не обсуждается. Осталось двадцать семь. Жене (я как раз от нее ушел перед играми) из этих бывших сорока марок, как из совместно нажитого имущества, надо купить сапоги на платформе (пусть и недорогие). Они должны были, по моему разумению, скрасить горечь расставания. С этими мыслями мы с великим детским сердечным хирургом и моим дорогим другом Вячеславом Ивановичем Францевым зашли в табачный магазин купить пачку какого-нибудь заграничного табака умеренной стоимости. Без претензий.
Новые джинсы, федоровская трубка в зубах. Продавец – весь внимание. Открывает журнал, тычет в него пальцем, потом мне:
– Fyodoroff?
– Ja, ja, – говорю я, гордо оглядываясь на Францева.
– К сожалению, для вашей коллекционной трубки у нас хорошего табака нет. Только это. – И он показывает на витрину табаков, о которых в Москве и не мечтали.
Слава богу, подумал я, пересчитывая в кармане деньги. В другом месте купим.
А в это время помощник продавца куда-то сбегал и принес большую (250 граммов) банку дорогущего американского табака «Линкольн». Я в уме посчитал марки.
– Пойдем, Слава!
– Надо брать! Честь дороже.
Шел я с этой банкой, решившей все мучительные вопросы с подарками и думал: «В конце концов, если покурить в присутствии бывшей жены – это можно считать справедливым разделом имущества, ведь и она будет чувствовать запах этого дорогущего табака».
Дед Федоров был счастлив учениками. Правда, Саша Скрыпник отошел от дела, а Володя Гречухин вырос в выдающегося мастера.
Бывало, приду в мастерскую – у верстаков возятся два парня. Смотрим их трубки.
– Ну что? Под Федорова?
– Плохо. Нелепо. Сами ведь иные, молодые, взгляды на жизнь… и трубки у них должны выкомаривать. Талантливые, черти! Правда, вот в стружке по колено будут стоять – не выгребут. За Гречухиным следи. Этот – художник.
В своем огромной фартуке, в неизменной, припорошенной опилками кепке с круглыми очками, съезжающими на нос, со своей лукавой доброй улыбкой, он чем-то напоминает сказочного столяра, умевшего найти в куске дерева душу, дать ей форму и научить говорить…
В мастерской у Федорова тепло, уютно… Чуть не под потолком ходит кот, покрытый розовой пылью от бриара, жужжит станок. Федоров работает. В руках у него деревяшка. Для меня просто брусок, для него – готовая трубка. Он уже видит ее, «просто нужно ее оттуда достать». Сколько раз я пытался поймать мгновение рождения трубки, описать процесс ее создания. Но попытки эти были обречены, ибо внешне работа Федорова кажется слишком простой…
Первая линия. Грубая обточка. И ты со стороны уже вроде бы видишь все, что произойдет дальше, как побегут линии и очертания формы – уже не тайна.