Наши вводят мяч в игру. К судейскому столику подбегают тренеры, Кондрашин после американских штрафных просил минутный перерыв. Судьи дают минуту, возвращая мяч на лицевую. Кондрашин меняет Алжана Жармухамедова на Ивана Едешко, который и вводит мяч в игру длинным пасом. Саше Белову не удается его принять.
Проиграли.
Но неожиданно цифры на табло запрыгали назад, оставляя шанс на те же три секунды. Оказалось, судьи, не выдержав накала страстей, пустили секундомер раньше времени. Мяч считается в игре не в момент, когда его вбросили, а когда его коснется игрок в поле.
Еще одна попытка. Третья. Американцы, только что пережившие победу, теряют концентрацию, и Едешко беспрепятственно через все поле точно пасует Белову, Саша ловит мяч почти под кольцом, обманывает двух защитников, взлетает и опускает мяч в корзину. 51:50.
Победа!
Ну, теперь-то всё?
Нет, не всё. Американцы подают протест, оспаривая результат. Наши баскетболисты закрываются в раздевалке и, никого не пуская к себе, включая наших официальных, ждут решения судей. А те заседают. Выясняют, было ли в действиях Кондрашина и Башкина, выскочивших к столику, и судей на площадке нарушение правил.
Пережив почти победу, почти поражение и вновь победу, они сидят в закрытой изнутри комнате под трибунами в ожидании своей судьбы и молчат.
Не помню и не могу теперь понять, каким образом я оказался в раздевалке, где, кроме баскетболистов, не было никого, даже их тренера Владимира Кондрашина. Я снимал их в течение двух часов, экономя единственную пленку, поскольку понимал, что мне представился редкий случай сфотографировать людей в момент высокого драматизма. Быть может, высшего в их жизни.
Потом в Москве показал им снимки, и они удивились: «Там никого не было, кроме нас. Мы тебя не видели».
А я их видел и снимал. На их лицах печать огромной человеческой драмы, сыгранной в баскетбольном финале мюнхенских Олимпийских игр. На фотографиях они ждут решения судей и своей судьбы Жармухамедов и Вольнов. Саканделидзе и Коркия. Сергей Белов, Поливода и Паулаускас. Едешко и Александр Белов.
P. S. В книге «50 лет “Динамо”» я случайно увидел фотографию колонны советских спортсменов на параде открытия Игр в Мюнхене. В первых рядах как раз шли наши знакомые – высоченные баскетболисты Александр Белов, Иван Едешко, не подозревавшие еще о своих трех секундах, которые превратят их в звезд первой величины. Они действительно стали ими вместе со своими товарищами. Это свидетельствую вам я, идущий в третьем ряду в пиджаке волейболиста Пояркова, а может, это пиджак волейболиста идет с моей головой. Много чудесного в Олимпийских играх. И не так уж важно, кто в чем идет. На зимней Олимпиаде в Корее мы шли под олимпийским флагом, и в честь наших честных спортсменов, кто из них заслужил, звучал олимпийский гимн.
Так и было задумано основателем современных Олимпийских
игр бароном Пьером де Кубертеном. И будет элегантно,
если мы (пусть и из-за позорного повеления наших кураторов
спорта – с паршивой овцы…) станем родоначальниками
возрождения замечательной традиции. Она – хорошая
прививка от шовинизма, снобизма и стремления
мериться государственными амбициями.
Все под олимпийский флаг!
Может, добрее будем.
Ночью меня разбудил звонок телевизионного редактора: «Вашу кассету арестовали органы!»
Ах, эти органы! Мы-то расслабились, решили: перестройка, Горбачев с народом как беспартийный разговаривает. Настороженность начала исчезать. Пока партия с КГБ отвернулись от прилавка, мы воровали кой-какие крошки свободной жизни. Чего там! Можно немного, если совесть есть. И страх стал медленно превращаться в испуг. А испуг – это на время.
– В старые бы времена… Вы нас так подвели и ваш Федоров…
– Там же на кассете романсы.
– Да за такие романсы!..
Ночью редактор принес в аудиостудию кассету, записанную за столом во дворе питерской капеллы, где у трубочного мастера, восьмидесятилетнего Алексея Борисовича Федорова, и его жены Нины была квартира на первом этаже. В иной вечер Алексей Борисович брал гитару, которой владел профессионально, и профессионально пел романсы с той интонацией и артикуляцией начала прошлого века, с которой никто, кроме Федорова, даже тот, кто их помнил, петь уже не умел.