– Как? За рулем?! – Я лежал одетый на ковре, оброненный ставшим мне симпатичным наблюдателем полета птиц.
– Нет. Он только скорость держал, а сын рулил. Ему надо утром в бинокль смотреть. Наука!
– Да, конечно!
И опять я почувствовал пустоту непричастности – и к этому месту в дальнем углу советской географии, ни к этим людям, живущим принятым ими местным укладом, ни к газете, которая отправила меня за чем-то ей нужным, а я вот лежу, и, как писал друг Собакин, кто тебя поднимет, если не сам?
(Пока «Московская» ашхабадского розлива находится рядом, вспомню апокриф человека, который спас в Буденновске сотни человек ценой ироничного к себе отношения глупейшей части страны, в отличие от Беслана, где железный или силуминовый образ, в отличие от людей, был сохранен. Так вот, Виктор Степанович Черномырдин произнес таинственную фразу, понятную только носителю русского языка: «Лучше водки хуже нет». Применимо и к журналистике. Я хотел быть журналистом.)
Вставай, Юрий!
– А днем вернется сын, он поедет в Барса-Кельмес. Они там нефть ищут.
И очень жарко. «Пойдешь – не вернешься» называется. Хочешь с нами? Пойдем на ковровую фабрику. Руками ткут.
И потом в газете я старался делать то, чего от меня не ждали, не идти в поводу, отчасти потому, что в самостоятельно найденной теме я выпадал из ожидания, оправдание которого связывало руки, так как любые задания – это исполнение чужого замысла.
Ковры упали мне по случаю. Жертвы, принесенные ашхабадскому розливу и родам в пустыне, вывели меня к нежданной красоте, рожденной в скромной жизни туркменской провинции.
«Темно-бордовые, алые, черные цвета переплетались в строгие узоры. Четкий ритм подчинял себе рисунок. Он дышал, двигался, перестраивался в ряды восьмиугольников. Я смотрел на этот ковер, словно в пучину. Было ощущение беспредельной глубины. Ни полос нитей, ни ворсинок не было видно.
Этот ковер делали три месяца. Изо дня в день.
Пальцы ковровщиц словно исполняли неведомый танец, в котором мне невозможно было уловить последовательность па. На огромной скорости они отыскивали ощупью нужную струну, чтобы оставить на ней каплю цвета».
Так я написал в первом своем газетном репортаже, который, впрочем, отличался от рукописи в лучшую сторону грамотностью…
И в Барса-Кельмес я съездил, чтобы погасить моральный долг перед редакцией репортажем «с переднего края» о разведчиках нефти в раскаленной пустыне, напечатанным на первой полосе. Освободился. Но не избавился.
Чувство пустоты и невыполненных обязательств, от которых
я сознательно ускользал, тревожило меня и дальше.
(И не отпускает теперь.)
А американский псевдотвидовый пиджак без подкладки
я износил, не стесняясь его заграничного вида,
до дыр на рукавах.
И это был последний в жизни пиджак,
который я себе купил.
Отношу исключительно к своему нынешнему восприятию мира, но женщины, которые на виду, в основном не радуют. (Как, впрочем, и мужчины.) Современные телевизионные «звезды» вульгарны, простопородны, лишены шарма и скверно говорят по-русски. Большей частью. (Чтоб не ставить крест на всей популяции.)
Понимаю. Все-таки вот уже сто лет дворня насаждает и формирует вкусы масс.
Кого там они считают красивыми? («Они» – все, кроме меня, как оказалось, гендерного мизантропа.) Их оценка – характеристика их вкусов, или, точнее, раз уж я мизантроп, – дурновкусия. Оно проявляется во всех областях нашей недопроявленной жизни – от политики до награждения деятелей культуры орденами и медалями, с медициной, образованием и производством красивых отношений внутри обозначенных мной границ.
Впрочем, есть очаги сопротивления. Эти очаги и греют.
Помню рассказы мамы о довоенном, жутком в своем явлении времени.
«Женщины в Киеве были красавицы, если хочешь знать.
Оля Винтер. Сестра-балерина сделала себе фамилию Ивер, по-французски “зима”. Где они сейчас? Муся Золотницкая. Ася Александро́ва. Валя Кулакова – помешалась потом в Москве. Муся Садовская – оригинальная.
Одна вышла за чекиста Западного. Они были четыре брата, взяли псевдонимы: Южный, Северный, Восточный, Западный… В тридцать седьмом их посадили.
Четыре сестры Цехоня – одна другой красивей.
Стася Бронская – красавица, легкомысленная, но красавица.
Валерия Драга – красавица. В нее стреляли, из-за нее стрелялись. Сумароков (в 1908 году он уже был антрепренером) женился на Драге, когда она была совсем молодой актрисой. Он был старше ее. Она называла его по имени-отчеству, Сан Саныч, и посылала на “вы”. А он ее – Драга».
Мама сама в молодости была хороша, как оригинал для скульптуры Ивана Шадра «Девушка с веслом», и персонажи, период цветения которых мне застать не удалось, были не абстрактными именами. Я видел некоторых киевских красавиц в период достойной их зрелости.