Теперь от азарта я забежал в будущее, и в этом прекрасном, никогда не проживаемом времени, поскольку оно постоянно портится в настоящее, я, обретя необходимые ингредиенты, подумал, сыпанул в кастрюлю и гречки (кто знает истинные пристрастия линя?).
И вышел в настоящее, в сад.
Сад был дик и прекрасен. Старые яблони, посаженные еще до войны, когда Западная Белоруссия была Польшей, – корявые, согнутые, с замшелыми стволами, словно в награду за то, что хозяин не вывел их, а любит и верит им, каждый год приносят тихую, редко видимую теперь красоту невероятного урожая, сгибая до земли рясно усеянные разноцветными плодами ветви. Урожай, впрочем, слово неточное. Урожай – то, что осенью убирают для пользы человека. Это свидетельство того, что люди, получается, любят природу расчетливо. Они за ней ухаживают, чтобы она их кормила. А когда сила иссякает, они меняют деревья или там кусты на более производительные, поддерживая родючесть на предмет пользы, удобства или обогащения, которые становятся главным содержанием природы для большинства наших современников. Наряду с другими интересами.
У великого джазового перкуссиониста (барабанщика, если попроще) Владимира Тарасова в белорусской деревне Пашкуны сад растет для своей красоты и роняет яблоки, когда считает нужным. В пример хозяину деревья создают музыку ритмов. Плоды, падая в изумрудную траву со звуком тяжелых капель, словно продолжают знаменитую тарасовскую тему «Музыка воды». Они стучат по крыше резонирующего деревянного дома, варьируя тон ударов и их частоту. С ветром и при дожде играют мощнее, но сохраняют нежность и чистоту звука.
Всё пространство от дома до озера усеяно красными, желтыми, белыми, почти зелеными (зеленое на зеленом – тоже красиво) яблоками. Они лежат, сохраняя память музыки, в том же ритмическом порядке, который, падая, выбрали сами. Они усердствуют, желая доставить Тарасову радость. И он радуется, наслаждаясь сотканным не им пейзажем маленького кусочка земли.
По утрам он берет веерные грабли и сметает с тропинки яблоки, опасаясь наступить ненароком, а иногда поднимет несколько штук и отнесет в дом, чтобы испечь шарлотку. Этой шарлотке научила его любимая женщина – киевская художница Алина Максименко, которая, как и Тарасов, излучает больше света, чем потребляет. Рецепт она написала на ватманском листе, где акварелью изобразила озеро Ёди, до которого от дома хорошо если двадцать осторожных шагов.
Алину Тарасов встретил в зрелом возрасте, когда подарки вроде внезапной любви, да еще и взаимной, ценятся высоко. Эка невидаль, первая любовь. Сколько дураков обрывали себя для жизни, ошибочно полагая, что она и последняя. Между тем последней она становилась лишь по воле потерпевшего ее. Другие как-то ее преодолевали и, оглядываясь, старались понять, что они тогда в ней рассмотрели, чего не видят теперь. Иногда находили.
В последней же, или близкой к тому, любови нежное чувство отвагой не заменишь. Тарасов же был скромен, но не обделен. И с первой женой, и со второй, гражданской, у него сохранились хорошие отношения. Но он где-то прочел, что у мужчины в жизни должно быть три женщины. Три так три – кто что читает. И вот, давно расставшись со второй, он идет по Парижу, где у него были концерт и выставка, поскольку Володя не только уникальный музыкант, и видит, что через стекло витрины кофейни на него смотрит женщина. Довольно-таки молодая. (Я бы, правда, определил, что ей в районе сорока.) Небольшая, очень ладная, с открытой улыбкой. Они сидят с мужем, примерно ее возраста мужчиной, и говорят по-русски. Это были киевские художники (он скульптор), приехавшие работать в парижские мастерские. Володя, со своим невероятным обаянием и дружелюбием, пообщался с ними, попил кофе. Потом, на следующий день, они втроем сходили в музей. Вот и всё.
А вернувшись домой, она сказала мужу, что полюбила Тарасова. И муж понял. И Тарасов понял, что это и есть его третья женщина.
В конце тропинки, рядом со старенькой баней, из которой птицы повыдергивали на гнезда мох и паклю, что уплотняли бревна, улеглись деревянные мостки прямо в озеро, рядом с которыми принайтована очень старая дюралевая лодочка с веслами.
«Смотри, чтобы весла не упали в воду. Утонут».
При выходе с гостями в тихую прозрачную воду Тарасов кладет на нос тяжелый спасательный круг, который, он уверяет, не тонет. На всякий случай.
Мостки устроены просто и удобно. На вбитых в дно трубах – настил. На нем – скамейка со спинкой. На скамейке – чашка кофе, а под ней – черви, опарыш и банка с сахарной кукурузой, на которую, по местной легенде, ловится линь.
Но! Надо кормить! Кормить надо!
Пока перловка и горох вкупе с гречкой варятся, я расскажу, как они появились в доме.