И мужчинам-то стареть нелегко… Многие, на наших глазах утрачивая обаяние, вероятно, становятся именно теми вздорными и недобрыми персонажами, которыми были и раньше, когда им хватало сил сохранять в жизни сценический образ пристойного человека. Да и нам доставало энергии обманываться, чтобы влиться в их партию, хоть бы они нас и не знали. Причастность к доблестям, которым на самом деле «цена – дерьмо» (по словам трактирщика Паливеца из бессмертного «Швейка»), все еще выглядит привлекательной для унылого и непродуктивного большинства.
А женщина? Каким талантом, какой силой вкуса и отвагой должна обладать богиня экрана или сцены (или просто богиня), чтоб принимать знаки возраста как приемлемую плату за счастливо (или не очень) проживаемую жизнь.
«Я слишком дорого заплатила за каждую морщину, чтобы отказываться от них», – говорила великая Анна Маньяни.
И поразительно, – мы не видели этих морщин. Мы видели прекрасные, умные, страстные, печальные глаза на лице, от которого невозможно было отвести взора. Маньяни, как Одри Хепбёрн, как Анни Жирардо, как Алиса Фрейндлих, как Верико Анджапаридзе… не защищены от приходящих лет. Они защищены от измены себе. И от потери нашей любви.
Мне везло – я видел их. И я их узнавал.
На девяностолетии Тонино Гуэрры в кулисах крохотного, почти игрушечного трехъярусного театра на сотню зрителей сидела необыкновенно отчетливая женщина.
«Это Мукку, знаменитая керамистка из Фаэнцы. Она почти ровесница Тонино, – сказала мне Лора Гуэрра. – Все известные послевоенные художники в Италии были ее поклонниками».
Лора так и сказала – «поклонниками». Теперь не догадаешься, что означает это слово. Наверное, они были в нее влюблены. А у некоторых был с ней роман. Да… Жаль, не застал Мукку в цвету, но и теперь представляю, что это могло быть.
Кое-что из бывшего, ставшего легендой, я все-таки застал. И хотя в силу позднего развития осознать явления красоты не мог, припоминаю, что, играя во дворе с другими пацанами из театрального дома, как должное воспринимал красивых женщин, все еще вызывавших восхищение у тех, кому был дар видеть их в зените.
Вот по Крещатику в лосинах и со стеком идет артистка Валерия Францевна Драга. А за ней спешат не только мужчины, но и женщины, чтобы обогнать ее и взглянуть на лицо, чуть прикрытое жокейским кепи.
Или Мария Павловна Стрелкова с пятого этажа («Праздник святого Йоргена», «Веселые ребята») была красива не по-советски. Потому и играла женщин из прошлого, иногда, впрочем, фальшиво, как ее антипод Любовь Орлова – женщин из будущего. Мария Павловна была добра. В тяжелые послевоенные годы вместе с мужем Михаилом Федоровичем Романовым, великим Федей Протасовым русской сцены, они удочерили девочку Машу, погибавшую от голода в провинции, где театр имени Леси Украинки был на гастролях.
Или Алла Александровна Казанская, награжденная радостной, живой красотой и способностью участвовать в судьбе своих учеников, многие из которых стали звездами сцены и экрана. Если б не помешала война, мы бы, верно, имели свою Дину Дурбин, только красивее, обаятельнее и без песен. В двадцать один год Казанская сыграла Нину в «Маскараде» театра Вахтангова и получила от Хачатуряна посвящение на нотах знаменитого вальса.
Никого из этих женщин я не сфотографировал. Хотя уж Аллу Александровну мог – время было. Но актрису Московского художественного театра Ольгу – дочь Казанской и Бориса Барнета – снял с любовью. Случались и другие удачи в области изображения на пленке женской красоты. Хотя редко все-таки.
Но ведь и Природа, совершенная в целом, ошибается нечасто.
Нам надо ценить счастливые ошибки природы – талант и красоту. Без зависти. Тут исключительный случай и судьба.
А вот грамотному, деликатному, умному русскому языку может научиться любой человек, даже собранный не как бог на душу положит, а по генплану.
Выучится – и тут же выпадет
из безошибочно скроенного ряда.
Может
и красивым стать.
Поставив на плиту большую кастрюлю, я налил из ведра чистейшей озерной воды и стал варить горох не в чулке, как это делали на Днепре, чтобы он не разваривался, но одновременно мягчел до такой степени, чтобы туго держаться на крючке, изготовленном на киевском военном заводе «Арсенал» из секретной стальной проволоки местным умельцем по фамилии Гаркавый, а уж как выйдет, поскольку горох этот намеревался стать моей самодеятельной добавкой к перловке, основной прикормке для местной рыбы, как объяснил Марат, местный рыбак и охотник, которому по неосторожности в лесу прострелили бок.
От мостков, на которых сидела с удочкой соседка, восьмидесятилетняя бабушка Лидя, на крохотной плоскодонной лодочке он подплыл, подарил бодрых еще червей и сказал, что здесь рыбу надо обязательно кормить, и хорошо бы добавить в прикормку еще и жареных семечек, по которым особенно томится линь. Семечек, гороха и перловки у меня не было. Их еще предстояло купить.