По вымощенной затейливой тротуарной плиткой пологой лестнице, обсаженной с двух сторон пирамидальной туей (любят люди красоту), я дошел до причала. На столике стоял иностранный литовский пакет, на котором было написано: «Карп. Линь».
Сосед сообщил, что он издает журнал для невест, а также отсыпал мне в пластиковую миску драгоценного корма, посоветовав зерна кукурузы выбирать некрупные и насаживать открытой стороной наружу.
– Линь медленно берет, он засасывает наживку, и подсекать надо, когда он утопит поплавок.
– А вы уже поймали линя?
– Теперь нет, а бывало, ловил… – Он посмотрел на меня, словно исследуя, и добавил: – Примерно на килограмм.
– Угу…
Завтра я решил сначала подкормить по методу Марата, а потом на main course использовать драгоценный порошок из Европы. До времени утреннего клева на кастрюлю с «кашей» поставил миску с заморской привадой, придавил другой миской, все это накрыл крышкой и плотно засунул под скамейку.
Была причина.
На рассвете над озером только тихая прозрачность. Или призрачность. Раннее солнце пробивает глубину и высвечивает таинственный лес водорослей под оптически чистой водой. Вместо умывания я прыгаю в озеро и, когда возвращаюсь к мосткам, вижу, что прикормки под скамейкой нет. А ведь надо кормить! Кормить надо! Я сажусь на скамейку перед зеркалом Ёди и, размышляя, что делать, пью кофе. Рай ведь. И как только понимаю, что делать ничего не надо, вдруг, бесшумно и ниоткуда, появляется дружелюбная и умная собачья морда.
Совершенно как в гениальном фильме Норштейна «Ежик в тумане».
На ошейнике было написано «Дик», но я знал, что его зовут, как героя Брюса Уиллиса из «Криминального чтива». Бутч был (и есть) курцхааром из той редкой породы легавых, с которыми охотятся не только на птицу, но и на зверя, о чем намекало и порванное левое ухо. Хозяин держал Бутча на скромном пайке, чтобы он не терял легкость, и пес часто убегал к Тарасову и Алине, которые его подкармливали вегетарианской едой.
«Ну, – сказал я ему с укором. – Кашу ты съел, понятно. Литовская прикормка тоже пришлась, а посуда где? И где теперь наш линь?»
Линь в озере, дал понять Бутч, подойдя к краю мостков и поглядев в воду. И я поглядел. Линя, правда, не увидел, но обнаружил кастрюлю и миски, лежащие на дне. Замел, шельмец, следы, но совесть свое взяла, и мы пошли к дому в поисках чего-нибудь съестного. По дороге я поднял ананасное яблоко, откусил и протянул собаке. Он укоризненно посмотрел на меня, но догрыз, не желая обидеть. Я понял, что люблю курцхаара. А к его родственнику – дратхаару – неравнодушен полвека. Они похожи, конечно, но как если бы у дратхаара – Ноздрева с пышными усами и бакенбардами – был бы брат, студент-медик, нраву тоже веселого.
Жил этот умнейший пес с королевским именем Беби-Гид Второй у моего питерского друга, доктора наук Вадима Галанцева, охотника и зоолога, занимавшегося лактацией и написавшего об этом толстую книгу, в которой я прочел статью о молочных железах человека, проиллюстрированную схематическим рисунком голой женщины с грудью (естественно) и двумя рядами рудиментарных сосков.
Поскольку к этому времени у меня еще не было экспериментального материала для анализа выводов Галанцева, я решил при случае (счастливом) внимательно рассмотреть, прав ли морфолог.
Забегая вперед, скажу, что, возможно, мой отбор был нерепрезентативным, но ни визуальные, ни тактильные исследования не выявили дополнительных молочных желез у испытуемых. Пока, – говорю я, не желая опровергать профессора.
Беби-Гид Второй, или, по-домашнему, Бебка, блестяще работал по крупному зверю (вплоть до медведя) и по птице, и однажды апрельским рассветом я видел, как он подходил к токующему глухарю, точно зная, в какой момент глухарь ничего не слышит. Пробежав несколько метров за три-четыре секунды второй части песни – «точения», – он замирал изваянием до следующего сеанса.
Глухаря мы тогда не подстрелили, хотя подобрались очень близко. Вадим приезжал на этот найденный им ток слушать песню, а не стрелять. Они с Бебкой подбирались под самую птицу и, если хватало света, спугивали глухаря звуком фотоаппарата, когда он начинал «щелканье». А иногда глухарь и не слышал работы затвора.
В соседнем лесу Бебка выследил красавца тетерева, а Вадим его подстрелил. Он тоже токовал, был в любви и тем себя обнаружил. Его убили, когда он хотел жить. Этот красивый мертвый тетерев, подаренный мне Галанцевым, стал поводом для знакомства с моей будущей бывшей женой. Больше на охоту я не ходил никогда… И это занятие любителей ради спорта, самодовольства и глупых трофеев в виде голов и шкур погубленных тобой прекрасных живых существ (часто много красивее и уместнее в природе самого охотника) мне не нравится. (Про профессионалов, живущих этим промыслом, я, естественно, не говорю. Там тяжелая работа.)