Особенный этот день природой предусмотрен не был. Зимнее и летнее солнцестояния – здесь все определенно, весеннее и осеннее равноденствия астрономически безупречны. Но эти даты проходят обычно незамеченными в бурных или тихих отношениях между мужчиной и женщинами или женщиной и мужчинами. Иное дело Новый год. У нас он щадяще существует в двух редакциях: юлианской и григорианской, словно специально для того, чтобы скруглить острые (в треугольнике других не бывает) углы и попытаться развести по ним любимых: «Зато на старый Новый год мы будем вместе». Но и это спасает ситуацию не всякий раз.
Друг Собакин, будучи клиническим однолюбом, во имя сохранения всех отношений любви в канун праздника обычно улетал в Ленинград дневным самолетом, чтобы нейтрально отметить Новый год в кругу старых университетских друзей на проспекте Мориса Тореза. Происходило это несколько лет кряду и уже не требовало предварительной договоренности.
В тот год, в тот день, в тот час запуржило, и аэропланы достигали Северной столицы с задержкой. Путь на другой конец города, тоже неблизкий, из-за заносов занял изрядное количество времени, но перед дверью друзей он с двумя бутылками дефицитного брюта «Абрау-Дюрсо» и радостной, самонадеянной улыбкой «вот он я!» оказался в 23:30.
На ручку был надет листок, на котором аккуратным почерком серьезного конструктора систем связи для атомных подводных лодок и очаровательно умной женщины Аллы Каляевой было написано: «Собакин! Мы ждем тебя на Московском проспекте (то есть на другом конце города. –
На чтение этого письма и на дорогу до остановки такси на проспекте Скобелева ушло минут десять.
– До Средней Рогатки в этом году успеем?
– Не успеем. В пути встретим.
Водитель был доброжелателен. Прикрученный к передней стойке изолентой приемник «Сокол» работал исправно.
На Троицком мосту из него заговорил генсек. До конца года оставались минуты.
– Остановите, где можно! Стакан есть?
– У сменщика должен быть, – ответил водитель.
Ночь была тихая, снег падал отвесно, устилая крупными лоскутами мостовую и дорожки к Вечному огню.
«Стой, Собакин! – говорю я. – Давай я тебе расскажу, как я допустил фотографическую ошибку, связанную с этим местом».
При Брежневе в Александровском саду у Кремлевской стены построили мемориал с Вечным огнем, который придумали привезти от Вечного же огня на Марсовом поле. Ветераны войны и партии должны были подойти с не горящим пока факелом, зажечь его и на бронетранспортере с эскортом отправить в Москву.
Меня прислали на день из газеты сделать снимок и написать репортаж. День был осенний, пасмурный и серый. Небольшая группа старых большевиков стояла в ожидании команды «Пошли!». Фотокорреспонденты всех центральных и питерских газет толпились у Вечного огня, так что факельщики должны были двигаться прямо на них. А я сидел на кофре сбоку, ожидая своего кадра и держа справа в видоискателе высокого солдата с карабином у ноги.
В группе ветеранов выделялся высокий пожилой человек с гривой седых волос. «Хорошо бы, – подумал я, – чтобы зажигал он». Солдат-вертикаль, серый день и два светлых пятна: огонь и седая голова. Может быть кадр.
Услышав крик «Пошли!», я приник к видоискателю, ожидая единственного момента для съемки. Но в тот миг, когда полагалось нажать на кнопку, в визире появилась задница какого-то любителя, выскочившего из толпы зрителей и присевшего передо мной, чтобы сделать карточку на память.
По-видимому, матерясь, я пинками отогнал его, но было поздно: ветераны с зажженным факелом уже шли от огня.
Бывают моменты, когда судьба не дает времени на выбор, а значит, на сомнения. Отмахиваясь от охраны, я подбежал к группе: «Давайте еще раз! Сами видите, погода!»
Сняв кадр и благодаря судьбу за покладистость людей, спасших меня от профессионального позора, я бросился на аэродром и до подписания номера успел напечатать снимок уже в Москве.
Фотография, большая, на три колонки, почти квадратная, стояла на первой полосе.
– Молодец! – сказал ответственный секретарь. – Красиво: огонь, седая грива и вертикаль-солдат.
Утром я пришел в газету за славой.
– К главному! – пробурчал заведующий отделом.
– Негатив! – прорычал главный, не поднимая головы.
Когда я вернулся с негативом, он посмотрел на свет и сказал секретарше:
– Рита, пусть Петя подъезжает. Я – в ЦК.
Он поехал к Суслову, которого очень нервно заинтересовало, почему во всех газетах факел зажигает невысокий лысый человек, а у нас – высокий с седой гривой.