Я стоял на краю пустыря, засыпанного остатками снесенного старого дома. Подтянув ремень, чтобы фотосумка не болталась, я готовился пересечь площадку шириной метров сорок. Защитники здания стояли в закрытом стеной от пуль месте и кричали мне, что пустырь простреливается (что я видел и сам) и они мне скомандуют, когда можно бежать.
– Беги!
Натянув на уши кепку, по мнению Белы защищавшую от пуль, я побежал так быстро, как мог, и вдруг, почувствовав удар и резкую боль в ноге, упал на битый кирпич.
Болельщики мои смотрели на забег, словно это были соревнования.
– Беги! Вставай! Убьют!
Поняв, что не ранен, а наткнулся на кусок арматуры, я встал и побежал.
Был канун 1992 года. «Солдаты», одетые кто в пальто, кто в ватник, кто в овчину, толпились в узком проезде между институтом и почтамтом. И вооружены они были автоматами Калашникова, гранатометами, а Гога-пулеметчик – ручным пулеметом. Иногда он для лихости давал короткую очередь в воздух, усиливая звуковой фон войны.
На Руставели не было ни одного живого человека, впрочем, и мертвых тоже не было. В переулках, прилегающих к проспекту, толпились бессмысленные и глупые зеваки.
Что это за страсть такая, наблюдать от безделья чужую боль и смерть?
Через полтора года я увижу толпы любопытствующих на набережной Шевченко напротив Белого дома в Москве. Их привлечет возможный штурм здания, а значит, зрелище, как будут убивать людей с двух сторон. Старики, молодые, матери с колясками, влюбленные – все придут за развлечением ценой в чужую жизнь.
Они будут смотреть, как танк, выехав на мост, повернет башню, поднимет ствол пушки, и, когда снаряд влетит в окно, не повредив стены, восторженно закричат: «Гол!»
О господи!..
А тут время от времени кто-то из бойцов выбегал на проспект Руставели из нашей зоны безопасности и, прячась за брошенный на мостовой бронетранспортер, выпускал вдоль пустынной улицы бессмысленную очередь пуль в сторону Дома правительства, а затем пригибаясь возвращался обратно.
Справа от нас, ближе к гостинице, стояла, растопырив сошки, мощная пушка.
– Хочешь сфотографировать, как она стреляет? – спросил меня небритый мужик в танковом шлеме.
Он нырнул к орудию, крикнул мне: «Готов?» – и бабахнул. Неизвестно чем. Неизвестно куда. Неизвестно зачем.
– Пошли, перекусим!
В подвале сидели разнообразные вооруженные мужчины. На столе – хлеб, сыр, зелень и бутылка вина. Новый год все-таки.
– Что, воюете? – спросил я.
– Надоел он, – ответил человек с седой бородой, в дубленке и кепке, с автоматом, зажатым коленями. – Скоро придется отсюда уходить. Снайперы по крышам к нам двигаются. Иди, посмотри пока местный музей, скоро его не будет. Только к окнам не подходи, подстрелят.
Музей занимал большой зал в левом крыле помпезного здания. Скульптуры Ленина и Сталина, огромные полотна, на которых фальшивые вожди общаются с фальшиво просветленным народом. Газета «Искра», первый номер, в разбитой витрине. В другой – табличка: «Эту серебряную табакерку рабочие Руставского завода подарили В. И. Ленину». Самой табакерки нет. Так и Ленина ведь тоже нет, а гранитная этикетка на Мавзолее жива. (К тому же Ленин не курил, даже при жизни. Зачем ему табакерка?) На стендах лежали прижизненные издания брошюр Владимира Ильича, когда у него была кличка не Ленин, а Ильин. Книжки были в хорошей сохранности. Я заглянул под обложку – чистая резаная бумага. «Кукла»! Всегда они так. Правители, которых я застал живыми, вместо объявленного в будущем процветания втюхивали пустую бумагу невысокого качества.
Муляжи! Они так же похожи на проживаемое время, как учебный муляж «мышцы головы и шеи» с частично убранной для наглядности кожей – на голову и шею живого человека.
На улице выстрелила пушка. Видно, пробрался к нам еще кто-то с фотоаппаратом или видеокамерой. Я вышел из здания и увидел стрингера Эдика Джафарова. Он окончил ВГИК, работал с Параджановым, снимал документальные фильмы, а потом свободным оператором объездил все войны и конфликты нашей Родины, создав себе репутацию достойного свидетеля безумных времен. У него было много шансов погибнуть (даже здесь, в Тбилиси), а он умер от болезни у себя в Баку, не дожив до пятидесяти.
Небольшая компания вооруженных людей стояла, прячась за угол здания, у которого пули выбили куски камня, и коротко выглядывала на проспект.
«Снайперы идут!»
Теперь уже с близлежащих крыш на проспекте Руставели из-за печных труб стреляли снайперы, пули запрыгали в проезде между зданиями. Защитники обители марксизма-ленинизма тревожно жались друг к другу. Напряжение заметно выросло. Кое-кто стал менять дислокацию на более безопасную.