В буфете мой товарищ, фотокорреспондент «Правды», работавший на Марсовом поле, объяснил загадку, над которой бились в ЦК. Когда любитель закрыл мне кадр, я, оттолкнув его, побежал к огню, взял факел у лысого, который его держал, отдал седому, которого придумал для съемки, попросил его наклонить факел к огню и снял. Так родилась единственная известная мне газетная фотографическая ошибка.
«Молодец! Но твоя история не имеет отношения к Новому году, в отличие от моей», – сказал Собакин и продолжил свой рассказ.
Шофер остановил машину в красивом месте: справа – Марсово поле, слева – Летний сад. Пробка от шампанского улетела в низкое небо. Собакин выпил пол граненого стакана с седьмым ударом курантов. Таксист пригубил. Подъехала машина ГАИ. Налили стаканчик и милиционерам. Они сказали: «С Новым годом!» – и уехали.
Собакин заткнул пальцем полбутылки «Абрау-Дюрсо», чтобы не расплескалось, и машина выехала на пустой Литейный.
На пересечении Владимирского и Невского Собакин увидел пару, освещенную яркими витринами рыбного магазина. Мужчина впереди и женщина за ним шли медленно, оставляя четкие следы на нетронутом снегу. Было пять минут первого.
«Остановите».
Собакин взял бутылку и стакан с намерением радостно выпить в Новом году со случайными прохожими.
Снег скрывал звук его шагов. Он довольно-таки приблизился к бредущей в тишине города паре и уже было хотел крикнуть: «С Новым годом!», как услышал сначала монотонное бурчание женщины в спину мужчины: «Бу-бу-бу…» – и его усталые, не в первый раз, видимо, сказанные в этот вечер слова: «Повторяю! Я… никого не …!» (
Картина их жизни, возникшая в воображении Собакина, затормозила его движение. Он поставил бутылку на тротуар и подумал: «Новый год – прекрасный и безмятежный праздник для нравственно безупречных людей. Но для тех, кто пока не стал на этот путь или давно сошел с него, – это время тяжелых душевных трат. Неужели этот мужчина не нашел себе важного дела вне Питера в Новый год? Ну, хотя бы съездил на какую-нибудь войну… Год будет счастливым!» И он пошел к машине.
Это было ровно двадцать пять лет назад. Мне не нужно было, как Собакину, придумывать поездку в Питер, потому что возникла законная причина на праздник ускользнуть из Москвы в Грузию. В командировку. Там вооруженным путем свергали президента Гамсахурдию. «Делать нечего. Новый год мне придется встретить в Тбилиси, – произнес я пару-тройку раз с нескрываемой печалью. – Там идет война. Необходимо ехать в командировку».
С легким чувством свободы вечером тридцатого декабря я вошел в дом моего друга, знаменитого грузинского артиста Гоги Харабадзе.
А утром на кухне, когда жена Гоги, замечательно добрая Бела, готовила завтрак: чай, хлеб, сыр, – мы вспомнили, как после кровавых событий ночи девятого апреля 1989 года она наивно прятала мои отснятые пленки побоища на проспекте Руставели в муку, чтобы их не нашли власти. И как великий сердечный хирург Вячеслав Францев сделал строгое (он бывал порой строг) замечание хозяину за то, что его жена не сидит за столом, а все время хлопочет.
Тогда родилось выражение, ставшее, по-моему, крылатым.
– Слава! Ты хачапури любишь? – спросил Харабадзе.
– Люблю! – сказал профессор.
– Или Бела, или хачапури!
В кухню вошел проснувшийся Гоги, обернутый вокруг пояса полотенцем.
– Поедешь? – спросил он меня.
– Поеду!
И меня стали собирать на войну.
– Оденься потеплее.
Я надел свое пальто – темно-серый финский реглан. Повесил, не на плечо, а через голову, сумку с фотоаппаратом и поверх подпоясался брючным ремнем.
Бела осмотрела меня и сказала:
– Там стреляют, Юра! Надень кепку.
В нашей части города было тихо. Женщина с двумя сумками шла из магазина, на углу четверо мужчин о чем-то неспешно разговаривали и курили, у подъезда на улице Барнова стояли машины, украшенные лентами, на балкон второго этажа вышла невеста в белом платье и что-то смеясь сказала ожидавшему ее внизу жениху. Жизнь текла без поправок на чрезвычайные обстоятельства. Правда, машин в сторону центра, кроме нашей, не было.
– А война где? – спросил я Гоги.
– Война на Руставели. Но туда я не проеду. Довезу до тоннеля у гостиницы «Иверия». Может, зайдем к директору, Вахо Цхагадзе, позавтракаем, возьмешь у него, как обычно, пачку американского «Мальборо» и потом пойдешь на войну?
Мы оба развеселились: где сейчас Вахо?
Где Гамсахурдия и правительственные войска, мы знали: они занимали Дом правительства в середине проспекта Руставели. Мятежные Национальная гвардия Тенгиза Китовани или «Мхедриони» Джабы Иоселиани обосновались в бывшем институте марксизма-ленинизма и пытались продвинуться от гостиницы «Иверия» по проспекту.
Гоги довез меня до тоннеля, высадил, велел быть осторожным и уехал.