В это время непонятно откуда появился совершенно пьяный русский парень. Он молча раздвинул небольшую группу бойцов и вышел из-за спасительного угла на проспект даже без кепки. Сев на железное сиденье зенитки, дула которой смотрели в небо, будто у Гамсахурдии были самолеты, а у моих военных – снаряды, парень стал усердно крутить ручки. И, надо сказать, преуспел: стволы пушки безвольно уперлись в землю. Удивившись, он встал и вознамерился покинуть поле битвы, однако Гога-пулеметчик остановил его и неожиданно мирно сказал:
– Поломал зенитку – иди, почини. Сам посмотри, кто ее такую испугается?
Пьяный, не говоря ни слова, пошел на проспект, где свистели пули, и стал опять крутить ручки. Ствол повернулся поперек улицы и замер.
– Всё! Ребята! Я сделал всё, что мог. – И ушел, не пригибаясь, через знакомый мне пустырь…
Опасаясь снайперов, люди прижимались к стене.
– Батоно фотограф! – Ко мне подошел мужчина в бараньем тулупе. – Сейчас я сяду в танк и поеду. А ты меня сними.
Любая война, на которой убивают, – абсурд. А здесь был абсурд в абсурде. Как можно сфотографировать человека, едущего в танке?
– Тебя видно не будет.
– Нет, постарайся.
Он забрался в танк, завел его, сдал назад, сдвинул пушку, рванул вперед и смял зенитку, которую, рискуя жизнью, ладил наш пьяный боевой товарищ.
Стоявший рядом толстый добродушный кахетинец повернулся ко мне:
– Какое время нашел на танке учиться кататься!
Нас стало совсем мало. Мы стояли на одной стороне проезда, по камням которого скакали пули. Снайперы, о которых говорили бойцы, подошли слишком близко. Казалось, что скоро здесь останемся лишь мы с Джафаровым. Надо было перебираться на другую сторону простреливаемого переулка.
– Давай кинем, кто первый побежит!
Выпало мне.
Я стоял и ждал какого-то внутреннего сигнала. Всего-то десять метров дороги, думал я, а страшно. Поправил сумку, подтянул ремень, надвинул кепку на глаза.
– Ну?!
Просто сорвался с места и, ни о чем уж не думая, побежал. Через несколько секунд я стоял в нише почтамта и смотрел на Эдика. Что-то похожее на чувство вины шевельнулось во мне: я-то спасся. Через секунду рванулся и он. Мы обнялись.
Второй раз за день мне улыбнулась удача…
Я шел по городу домой к Гоги и Беле и думал, что кахетинец прав. Какое время учиться на танках кататься, на самолетах учиться бомбить, на авианосце купаться в теплом море? Какое время учиться руководить страной с живыми людьми внутри?..
Жить время. Всегда у человека время жить.
Дома на улице Барнова меня ждал праздничный стол, Гоги, Бела.
P. S. Наступил следующий год, и с ним – время
возвращаться в Москву.
В это время в буфете одной из столичных газет
пили кофе две женщины.
– Я волнуюсь. Ты не знаешь, что там, в Тбилиси?
Все журналисты живы? – спросила одна.
– Насколько я знаю, да. Живы все.
А кто у тебя там? – спросила другая.
– Так. Никого… А у тебя?
– И у меня никого.
И они разошлись.
Нет, Собакин, война не всегда хороший
способ сохранить мир.
«Нельзя одновременно увидеть устье и исток, – говорил об истории друг воздухоплавателя Винсента Шеремета японский основатель симфолингвистики Нихираси Б. – Однако, – продолжал самурай, – каждая отдельная история имеет видимые начало и конец, большей частью открытый для желающих игнорировать чужой опыт» (см.: «Опыты и попытки жить». Полип-издат, 1987). Этим мудрым людям, справедливо полагающим, что чужого опыта вообще не бывает, я предлагаю некий набор слов, расположенных таким образом, что при желании их можно трактовать как дружескую дележку знаниями, возможно, совершенно бесполезными для читателя, обладающего высоким порогом неприятия глупости как руководящей и направляющей силы нашего общества. Эти симпатичные мне граждане, надеюсь, распознают любой розыгрыш, начиная от всевозможных выборов до полученного населением в виде виртуального эвфемизма ожидаемого удвоения ВВП, который, что правда, увеличивается (случаи известны) в умелых руках. Есть и другие достижения.
Розыгрыши бывают добрые и злые.
Добрый не предполагает неприятных последствий для здоровья, семейного положения, достоинства и свободы. Он не является результатом скрыто негативного отношения к «жертве».
Злой чаще всего происходит от отсутствия чувства юмора, скверного характера и недальновидности. Он может создавать для реципиента неудобства и вызвать драматические последствия, вплоть до серьезных потерь.
Добрых розыгрышей от создателей самого гуманного строя всенародных поддержек и непрерывного вставания с колен я как-то и не припомню. Разве что в восьмидесятом году вместо ожидаемого коммунизма развели на Олимпийские игры. Правда, без капиталистических стран и московских проституток. Но все же можно их считать не злыми, поскольку были не столь токсичны для населения, как светлое будущее. Да еще в новейшей истории милый случай с находкой президентом древнегреческой амфоры на пляже. И то, это его разыграли, а не нас.