В конечном счете формула розыгрыша сводится к галошам. Они были дивным изобретением и создавались у нас на заводе с супрематистским названием «Красный треугольник» в Питере. Их надевали на туфли и спокойно ходили в скверную осеннюю, зимнюю и весеннюю непогоду по городу и деревне, а при входе в дом снимали и оставляли под вешалкой.
Тут будет уместным привести наблюдение моего друга-патологоанатома Собакина о морфологии отечественного сапиенса. «Бог, – говорил он, – создал нашего человека двух-, а не четырехногим, чтобы он, возвращаясь с улицы с октября по май, меньше пачкал паркет. Кстати, – развивал свою мысль светило прозекторской, – отчего президенту России, кем бы он ни был (это невинный розыгрыш), не отменить погоду? Вообще. И тогда о галошах мы будем вспоминать, как о бесплатной медицине».
Вот они стоят в коридоре, заляпанные грязью, пока гости выпивают и говорят, что редко видятся. Добрый шутник моет их до лакового блеска, и гость, уходя, не узнает своей суперобуви. Он слегка растерян и с подозрением смотрит на хозяев. Однако остается одна пара – чистых, незнакомых ему по виду. Он с отчаянием заглядывает в них и в малиновом нутре видит написанную чернильным карандашом расплывшуюся надпись: «Сидоров». Гость улыбается и говорит: «Кто это сделал? Дайте я его поцелую».
Злой возьмет молоток и два гвоздя и прибьет галоши к полу. Человек вставит ноги в галоши, захочет шагнуть и упадет. Кто засмеется, тот и автор проделки.
Самый рискованный путь в киевскую школу номер пятьдесят три зимой был таким: на Пушкинской крючком из арматуры зацепиться за задний борт полуторки и по прикатанному снегу, который после войны долго не убирали и не посыпали песком, доскользить на подошвах до поворота на улицу Ленина (бывшую Фундуклеевскую, а теперь Богдана Хмельницкого), а если и там лежал снег, то мимо Дома профсоюзов, где в витрине висела таблица шахматного чемпионата, на первой строке которой всегда красовалась фамилия мастера ладьи и ферзя по имени Копнудель. Лишь один раз он уступил место Иосифу Виссарионовичу Сталину в траурной раме. И то ненадолго. Но это когда? В пятьдесят третьем.
Возле дома номер десять, отцепившись от грузовика, мы прятали крючки за дверь магазина «Академкнига», из которого приворовывали некоторые тома учащиеся нашего проблемного и весьма среднего учебного заведения для продажи на толкучке в районе Байкового кладбища. (Между прочим, в рядах на раскладке, где торговали трофейными и самодельными зажигалками, мы нередко встречали жившего в нашем дворе коллекционера Романа Степановича Латинского, директора Театра русской драмы имени Леси Украинки, отца нашего товарища Алика и будущего тестя большого русского актера Олега Борисова. Там же я однажды купил почти бесплатно, видимо, ворованное, собрание Салтыкова-Щедрина издательства Стасюлевича без одного тома.)
Школа располагалась на третьем и четвертом этажах, между Институтом педагогики и Институтом психологии, занимавшими, соответственно, второй и пятый этажи. У педагогов было бедновато, а психологи, которые брали учеников на исследования, часто недосчитывались магнитофонных бобин, хотя магнитофонов ни у кого не было. Так, «чтоб рука не отвыкла».
Мой одноклассник Боря Орлянский был обаятельным раздолбаем, выросшим в конце концов в нормального кровельщика, вместо того чтобы сидеть в тюрьме. А его друг Аркаша Чудужный мог стать народным артистом или выдающимся разведчиком, потому что никогда не выходил из роли. Пять лет, сколько мы учились в одном классе, он играл заику, ни разу не проколовшись. Он делал это столь виртуозно, что профессора со второго этажа и доценты-логопеды с пятого вынуждены были признать его недуг неизлечимым.
Орлянский и Чудужный работали вместе и по мелочи. Из ухарства. Пока Аркаша с трудом объяснялся с сострадающей бедному инвалиду речи буфетчицей, Боря без жадности тырил пирожки.
Но однажды он провалился.
Забравшись на старую дореволюционную печь, он спрятался там от учительницы украинского языка Галины Ивановны Безвиконной, которая имела обыкновение, вызывая Борю, обращаться к нему на «ты»: «Орлянский! Гамно собачье! Йди до дошки!»
Забравшись на ветхий свод голландки, он проломил его и проскользил по дымоходу на второй этаж, где как раз шло заседание ученого совета по нашему послевоенному воспитанию. Увидев облако сажи, вырвавшееся из печной дверцы, и услышав крик, ученые-гуманисты разобрали голландку и вытащили Орлянского, несколько похожего обликом на гоголевского черта.