Дядя Вася Цыганков в лиловой майке, кепке, галифе и сапогах сидел на двух лысых скатах у открытых дверей гаража, где он неспешно, чтоб не расставаться с машиной, ремонтировал чей-то «виллис». Увидев нашу процессию, он выстрелил окурком папиросы «Пушка» и сказал:
– Что у немцев, что у чехов проводка слабая. Вот что я тебе поставлю.
Он вошел в гараж и вернулся с проводами невиданной красоты в пестрой оплетке, покрытыми прозрачной пленкой.
– Американские! От «виллиса». Изоляцию видишь? И не продавай ты его. С такой-то проводкой.
Ленд-лиз через годы снова вошел в мою жизнь.
Пока дядя Вася Цыганков менял провода, Дымов как зачарованный следил за его руками. Потом он вытащил откуда-то кусок камеры с надписью Made in USA и велел идти в будку к сапожнику Ибрагиму, дяде однорукого Вовы Бека, атамана шайки хулиганов с Терещенковской улицы, чтобы тот склеил диффузор.
– Заводи!
«Чезета» завелась и тихо заурчала. Юра Дымов обобрал прилипшие лушпайки и произнес:
– Но все-таки сбросить надо.
– А я бы не продавал, – сказал Цыганков. – С такой проводкой. От «виллиса».
Когда Дымов ушел, дядя Вася шлепнул меня по затылку
и произнес фразу, которую он регулярно произносил,
когда ходил с нами на футбол.
– Игра была равна…
Я понял его правильно.
Она была племянницей моего друга и дочерью его сестры, похожей на Симону Синьоре, то есть нестандартно хороша, что тогда не надо было объяснять, потому что известную актрису, жену Ива Монтана, легализованного французского певца и кинозвезды, в СССР знали все. Его рекомендовал стране (пребывавшей в длительной изоляции от остального мира в наказание за связь с коммунистами) главный кукольник Сергей Образцов. А закрепился дружественный образ Монтана (ненадолго, правда) в фильме «Плата за страх», где герой – простой шофер, то есть рабочий (очень хорошо!), везет капиталистам нитроглицерин и взрывается. А жена его ждет…
Девочка, дочь подруги, похожей на Симону, была обаятельным и нежным ребенком. Она излучала дружелюбие.
В начале учебного года по дороге в институт физкультуры я заглянул в дом к друзьям – в этот день маленькой N. исполнилось четыре года. Вероятно, у меня был какой-то подарок, но это не имело значения. Она относилась к людям по своему выбору, повлиять на который было невозможно.
В этот день я услышал от нее первые стихи, рожденные радостью общения. Не знаю, мне ли они были посвящены или всему ее миру, но возникли они, когда, таская ее на плечах, я время от времени резко приседал, чтобы она могла насладиться испугом. Но девочка только смеялась. Потом, взяв меня за плечи, наклонилась и произнесла таинственные стихи: «Капр-сити-бела-гой, провалилася ногой».
Она сползла с плеч, одернула платьице и убежала. Мы попили со взрослыми кофе, покурили на длинной узкой кухне, и я ушел в институт. Окончив его, уехал в Ленинград еще поучиться, потом перебрался в Москву работать.
В родном городе я бывал наездами, посещал родителей. Маму все еще останавливали на улице: «Вижу вас сорок лет, а вы не меняетесь». Папа получил звание и продолжал играть в театре, а как честный фронтовик и инвалид войны получил горбатый «запорожец» с ручным управлением и воздушным охлаждением мотора.
На этой машине я однажды приехал в дом к своим старым друзьям. Мы сидели с «Симоной Синьоре» на кухне, курили и пили кофе (тогда очень много пили кофе), когда отворилась дверь и вошла молодая женщина. Небольшая, ладно скроенная, с чудесной улыбкой.
– Ты помнишь, как таскал ее на плечах? – спросила «Симона Синьоре».
– Это было двадцать лет назад.
– Двадцать один год, – поправила женщина, глядя мне в глаза. Я тоже смотрел на нее. Я пытался узнать в ней знакомую маленькую девочку. Она поняла и улыбнулась. Мы о чем-то говорили, не отрывая взгляда. Где ты был эти двадцать один год? Где я была? Ее мама, внезапно почувствовав неловкость, вышла.
– Мне пора домой, – сказала она.
– Я тебя отвезу.